Читаем Массена(Советская авантюрно-фантастическая проза 1920-х гг. Т. XXVI) онлайн бесплатно

Маленький сверток очутился в руке Джека.

— Что это такое, миссис?

— Пустяки, Джек! На память о больнице.

Добродушное, широкое лицо сестры милосердия стало еще шире и добродушнее, когда она произнесла эту фразу. Она положила ему руку на плечо и повела к выходу.

— Теперь поправляйтесь, Джек, и не поминайте нас лихом! Все ли вы захватили с собой? Портсигар? Перочинный ножик? Не потеряйте чемодан! Вы такой рассеянный!

— Спасибо за все, дорогая миссис!

И вот Джек опять на свободе!

За ним остаются полтора месяца больницы, темно-зеленый сад, белые тихие здания, светлая палата, доктора и сестры. За ним остается также вся его предшествующая жизнь, которую ему еще много раз придется вспоминать. Жизнь не очень длинная (Джек еще так молод), но такая необычная. Сам Джек, впрочем, убежден, что все предшествовавшее было лишь вступлением к чему-то очень важному, очень серьезному…

То, что он пережил, кажется ему теперь просто сновидением.

Джек шел сейчас по знакомой улице. Громадный шумный город снова захватил юношу в свои цепкие объятия. Знакомые уличные картины напоминали ему ту или иную сцену из недавнего минувшего…

Но, в конце концов, нужно было что-то предпринять, куда-то деваться, где-то устраиваться. Джек сейчас был опять одинок во всем мире. В больнице за ним ухаживали, как за ребенком: поили, кормили, укладывали спать, уговаривали ни о чем не беспокоиться и не думать. Но стоило Джеку выздороветь, как все это сразу оборвалось. Джек опять превратился в взрослого молодого человека. И больница мило улыбнулась ему, сунула выхлопотанное для него у «Армии Спасения»[1] небольшое пособие и сказала Джеку:

— А теперь, мистер Джек, постарайтесь найти себе работу!

Джек отошел в сторонку и пересчитал деньги, очутившиеся у него в руке во время прощанья с сестрой.

Тут было ровно десять долларов новенькими зелеными кредитками. Это был аванс от «Армии Спасения»: предполагалось, что Джек запродал ей свою неверующую душу и обязался стать добрым христианином, то есть не употреблять некоторых рискованных выражений, не заниматься боксом, не ухаживать за красивыми девицами и, в виде развлечения, ходить в церковь и слушать завывание проповедников.

— Как бы не так! — ухмыльнулся Джек. — Дожидайся!

И, нимало не заботясь ни о каких «Армиях Спасения», он сунул деньги в карман, крепко сжал в руке чемодан, в котором заключалось все его имущество, и бодро пошел по улице куда глаза глядят.

Будь, что будет!

Было позднее сентябрьское утро. Нью-Йорк жил своей обычной дневной жизнью, полной звуков, криков и всякого человеческого и машинного мелькания. В громадной гуще стремительно спешащих по улицам людей внимательный наблюдатель может заметить два главных течения:

Одни бегут за счастьем. Другие убегают от смерти.

Джек был сейчас ни то, ни се.

От смерти он благополучно убежал. Теперь она ему непосредственно не грозила. А гнаться за счастьем было еще рановато: он ослабел после болезни и был оглушен непривычной после больницы сутолокой. Нужно было оглядеться, одуматься, войти в колею. Джек был сейчас совсем неподходящим для Нью-Йорка человеком. А главное, он все еще боялся, что его разыскивают по делу «Глорианы».

Еще в бытность в больнице у него мелькала мысль уехать из опостылевшего ему Нью-Йорка, где он потерпел такую катастрофу и где погибла любимая им девушка, в сравнительно спокойный Вашингтон — резиденцию улыбающегося президента Вильсона. Джек был убежден, что там его никто не найдет и он легко отыщет работу.

Вашингтон совсем недалеко от Нью-Йорка. Дорога туда стоит недорого. У Джека имеются десять долларов за проданную «Армии Спасения» душу. Значит, надо сегодня же уехать отсюда, пока эти десять долларов не истрачены.

До отхода вашингтонского поезда осталось часа полтора. Достаточно времени, чтобы позавтракать и потолкаться по улицам.

Он зашел на вокзал, оставил там на хранение свой чемодан со сломанной «Глорианой» и остальным имуществом и отправился позавтракать. Он выбрал наиболее скромный бар, занял столик и спросил баранью котлету и кашу из пареной овсянки с патокой.

По мере того, как он прислушивался к тому, что говорилось вокруг него, ему начинало казаться, что он попал на какую-то другую планету. В самом деле: почти никто не говорил ни слова о бейсболе, не упоминал о Чарли Чаплине, не кричал о необходимости линчевать негров. В разговоре появились совсем новые, чуждые для него слова: Марна, Изер, Варшава, кронпринц, кайзер, Китченер. И все эти новые слова объединялись и поглощались одним старым, как мир, словом:

— Война!

Это слово было знакомо Джеку. Оно с раннего детства внушало ему какое-то уважение. Война! Генералы на белых конях, сверкающие сабли, пушки, усатые герои с орденами на груди и повязкой на голове, развевающиеся знамена! Но наряду с этими поэтическими образами в сознание Джека теперь стали прокрадываться неведомо откуда взявшиеся критические мысли. Погибают тысячи людей, разрушаются с одного маху целые селения, пускаются ко дну громадные корабли. И из-за чего все это? Из-за того, что в какой-то Сербии какой-то гимназист убил австрийского принца?!

Но разве не бывало в тысячу раз более ужасных преступлений, и, однако, из-за них никаких войн не начинали. Тысячи рабочих гибли в рудниках, на заводах, их жены и дети умирали с голоду во время забастовок, а все в Европе и Америке продолжало дышать миром. А тут вдруг из-за какого-то шального револьверного выстрела такая бойня! Что же это значит? Как это понять, и кто бы мог это объяснить Джеку?

Он хотел было задать своему соседу в баре два-три вопроса. Но сосед вдруг начал неистово ругать немцев, кричал о германских зверствах и потрясал своим ножом, которым не мог разрезать жесткую котлету. Другие соседи тоже кричали и ссорились. Один из них доказывал, что немцы через месяц будут в Париже, несмотря ни на какие поражения. Другой ни за что не соглашался отдать Париж немцам. Джеку было ясно, что разговор кончится одним из двух: или крупным пари, или не менее крупной потасовкой.

Котлета и каша были съедены. Джек расплатился, выпил стакан содовой, взял с собой на память зубочистку и решил не торопясь пойти на вокзал, обходя стороной полисменов. Убраться бы поскорее из этого опасного столпотворения в тихий город!..

Но едва он вышел из бара на улицу, как сразу понял, что происходит что-то необычайное. Со всех сторон бежали и кричали люди. Несколько взводов солдат в хаки, с ружьями наперевес, бежали к подъезду соседнего дома. Другие солдаты, заняв подъезд, грозно прицеливались в них. В окнах виднелись фигуры с ружьями и револьверами. На носилках несли каких-то окровавленных раненых.

Джек ничего не понимал… Что это такое? Неужели европейская война уже перебросилась в Нью-Йорк? У него невольно захолонуло сердце и по спине пробежал холодок.

Посередине улицы непоколебимо стояла какая-то высокая фигура с палкой в руках. Эта фигура, по-видимому, руководила сражением. Джек, пробегая мимо, натолкнулся на нее. Высокий человек с палкой остановил его:

— Эй, сэр, стойте! Если хотите, берите ружье и бегите туда! Плата — пятьдесят центов за сеанс!

— Зачем ружье? Какой сеанс?

— Что? Вы никогда не видали киносъемок?

Джек успокоился.

— Я не прочь, — сказал он, — но я не могу бегать! Я только что выписался из больницы.

— Превосходно! — возразил высокий человек. — В таком случае, вы будете раненым. Залезайте в носилки! Вас сейчас перевяжут.

Джек с величайшим удовольствием улегся в носилки. Какой-то парень, игравший роль санитара, намотал ему на голову грязное полотенце, запачканное красной краской.

— Теперь лежите, не шевелясь, — скомандовал санитар, — и делайте такую рожу, как будто умираете!

Джек протянулся на носилках и почувствовал блаженство. Ему не нужно было шевелить ни рукой, ни ногой. Его несли, покачивая, в мягких носилках, и за это удовольствие его ждала еще и заработная плата. За ним несли еще троих-четверых таких же счастливцев. А на улице продолжалось «сражение»; режиссер хрипло кричал на всю улицу:

— Первый взвод, налево кругом! Марш! Не туда! Налево, вам говорят! Граждане, вы увидите все это на экране! Первый взвод, пли! Пли, вам говорят!

Гвалт, визг, топот многочисленных ног по тротуару, — все это сливалось в дикую какофонию, впрочем, довольно обычную для шумного города. Несколько полисменов в шлемах спокойно созерцали сражение. Какими-то жестами и мановениями они сдерживали толпу и регулировали уличное движение. Джек с опаской косился на них.

Он размечтался, лежа на носилках. Но блаженство его было непродолжительно.

— Куда вы меня несете? — спросил он санитаров.

— За угол.

— А там?

— А там на вас накинутся озверевшие германские солдаты и будут истязать.

Джек вытаращил глаза.

— Так я им и дамся! С какой стати?

— Так полагается по сюжету. Это «нападение германцев на Реймс и уличная битва». А вся картина называется «Германские зверства».

В этот момент манажер дал свисток. Санитары опрокинули носилки и безжалостно вываливали раненых и умирающих прямо на мостовую. Раненые и умирающие со всех ног побежали к манажеру.

Джек тоже очутился на мостовой. Он ушибся при падении и от боли и неожиданности пришел в неистовство.

— Дьяволы! — вопил он. — Что за свинство!

— Съемка кончена, — объявили санитары. — Бегите к манажеру и получайте деньги!..

Но Джек закусил удила. В особенности выводил его из себя длинный рыжеволосый парень, который вывалил Джека из носилок, а сейчас хохотал и издевался над ним. Парень был остряк и награждал его такими смешными эпитетами, что все окружающие покатывались со смеха.

Джек не вытерпел и бросился на него с кулаками.

Через секунду оба они лежали на земле, тузя друг друга. Но парень был силен не только в острословии, но и в боксе. Ему удалось подмять под себя Джека, и он с гордым видом уселся на нем. Впрочем, ему не удалось вполне использовать это выгодное боевое положение: через секунду и он, и Джек снова уже стояли на ногах, поддерживаемые мощными полисменами.

А Джек так старательно избегал полисменов! Какое безумие было ввязываться в эту драку!

Полисмен сказал:

— Пожалуйте в участок, джентльмены! Прошу следовать за мной!

— Я не могу идти! — слабо пробормотал Джек. — Я болен, я только что выписался из больницы!

— А дерешься совсем, как здоровый, — вставил рыжеволосый парень.

— Ну, ну, трогай! — подталкивал Джека полисмен.

— Не могу!

Джек бессильно опустился на землю. Он припомнил режиссерское указание «санитара» во время съемки и сделал умирающую физиономию. Со стороны Джек представлял поистине удручающую картину. Со всех сторон собиралась публика.

Полисмен в раздумье стоял над прахом Джека, держа за шиворот рыжеволосого парня. Подошел другой полисмен, поднял Джека и попытался поставить его на ноги. Но Джек со слабым стоном снова опустился, как мешок, на землю.

Но полисмены в Нью-Йорке не любят долго рассуждать. Второй, только что подошедший полисмен наклонился над Джеком и опытной рукой ткнул его в надлежащее место. И, не обращая внимания на стоны Джека, заявил:

— У него ничего не сломано. Он может идти.

— Нет, я не могу идти, — упорствовал Джек.

— Посмотрим!

Второй полисмен и какой-то доброволец из публики, которому, очевидно, нечего было делать, взяли Джека под мышки и потащили волоком, словно безжизненный труп. Впереди шел первый полисмен с рыжим верзилой. Джеку было страшно неудобно: он висел всем телом, ноги его волочились по мостовой. Но он решил выдержать характер.

Рыжий парень вдруг остановился впереди и заревел благим матом:

— Меня обокрали!!

— Что такое? Кто вас обокрал? — сердился полисмен.

Но парень рыдал так горько, что шествие невольно приостановилось.

— Все мои деньги! О, все мои деньги!! Весь мой заработок. Это вон тот стащил у меня, пока мы дрались!

Джека вдруг что-то кольнуло в сердце. Он вспомнил о своих собственных десяти долларах, которые он недавно разменял в баре.

Он мгновенно прекратил свое представление, вскочил, как ужаленный, на ноги и ощупал карман: денег не было.

— Меня тоже обокрали! — крикнул он.

Рыжий верзила упрекал Джека. Джек, весь багровый от гнева и обиды, кричал, что рыжий ломает комедию, и что, наоборот, он ограбил его, Джека, во время драки. Оба полисмена остановились в некотором замешательстве. Мгновенное исцеление Джека нисколько их не удивило. Они и не такие виды видали.

— Ну ладно, будет спорить! Идите дальше! Шериф разберет, кто у кого украл.

Укоряя друг друга, Джек и верзила двинулись далее. Оба грозили друг другу шерифом. Но второй из полисменов еще до шерифа решил вопрос о краже:

— Дураки вы оба! Вас обоих обокрали во время съемки.

Джек был в самом отвратительном настроении. Что его ожидало? Шериф, кутузка и, по всей вероятности, обвинение в хищении у профессора Коллинса!.. Приятное будущее, нечего сказать!

До участка было недалеко. Но добраться до него сегодня было нелегко. Даже магическая белая палочка полисмена не всегда помогала. На каждом шагу попадались неожиданные и необычные препятствия: на перекрестках то и дело встречались импровизированные трибуны, окруженные густой толпой. Это выступали уличные ораторы с речами по поводу войны. Одни из них громили и поносили немцев, другие высказывали надежду, что Соединенные Штаты не останутся равнодушными к борьбе наций. Третьи, — их было очень немного, — высказывались против вмешательства и даже советовали всем сознательным гражданам бороться с воинственными замашками своих близких. Наконец, какой-то длинноволосый и мрачный гражданин влез на фонарь и громко крикнул:

— Долой войну! Война войне!

Его встретили свистом и негодующими восклицаниями. Но он не унимался:

— Мы объявляем войну войне! Ни одной тонны пороха Европе! Ни одного доллара денег!

— Долой с фонаря! — кричали в толпе. — Стащите его за ноги!

— Вы хотите помогать капиталистам, которые затеяли постыдную бойню? — кричал человек на фонаре. — Вы хотите работать для них, выделывать им снаряды, давать им деньги? Вы хотите развращать рабочих, заставляя их служить позорному делу? Так вот, я говорю вам: мы будем взрывать ваши заводы, убивать ваших банкиров! Мы заставим рабочих бастовать! Мы свалим под откосы поезда с военными снарядами! Мы пустим ко дну пароходы! Война войне!