Читаем Манускрипт ms 408 онлайн бесплатно

Нью-Йорк,

Колумбийский пресвитерианский госпиталь,

Блок интенсивной терапии.

23 часа

На кровати неподвижно лежал человек. Голубое одеяло закрывало его до пояса. С руками, вытянутыми вдоль тела, и широко открытыми глазами он казался стоящим навытяжку перед неким невидимым существом. Все мускулы его бледного лица были напряжены до предела. На грудной клетке крепились датчики электрокардиографа, а ремень фиксировал цепочку электродов на лбу.

Рядом, скрестив руки на груди, стоял доктор Пол Изерли и наблюдал за пациентом. Он опустил глаза на данные контрольного экрана, проверил сердечный ритм, артериальное давление, насыщение крови кислородом и частоту дыхания. Затем сделал шаг назад, чтобы понаблюдать за кривой электроэнцефалограммы.

— Все абсолютно нормально, — вздохнул он, — и тем не менее все кончено…

Склонившись над мужчиной, врач рассматривал его лицо, которое выглядело высеченным из мрамора. Никогда Пол Изерли не наблюдал у живого существа подобную неподвижность. Внезапно он обратился к пациенту без всякой надежды быть услышанным:

— Кто вы? Что с вами произошло? И почему вас окружает такая секретность?

В то же время в центре Лонг-Айленда черный «Шевроле» на бешеной скорости мчался по дороге местного значения № 495 в направлении Манхэттена. За рулем был специальный агент Маркус Коллерон, который, одной рукой удерживая машину на трассе, второй раздавил окурок в пепельнице и тут же прикурил новую сигарету. С наступлением вечера сильный циклон, бушевавший над Атлантикой, пришел на Восточное побережье, обрушивая водяные смерчи на всю территорию штата Нью-Йорк. «Зима дает о себе знать, — подумал он, с трудом различая дорогу сквозь залитое дождем ветровое стекло, — я ненавижу это время года».

Он сунул руку в карман плаща, лежащего на пассажирском сиденье, вытащил пузырек с успокоительным средством и проглотил одну таблетку, затем включил автомобильный радиоприемник. Короткие сообщения напоминали об основных событиях дня. Слушая голос журналиста, Маркус отчетливо видел пропасть, отделяющую его от мира, в котором он жил. Тогда он протянул руку к ящику для перчаток, наугад вытащил и поставил один из компакт-дисков, даже не взглянув на него. Немного погодя кабину наполнили звуки саксофона.

— Стэн Гец, запись концерта 1964 года, — прошептал он. — Мне везет!

Между затяжками он напевал мелодию «Singing song», пытаясь заглушить медленно нарастающее беспокойство.

Маркусу Коллерону было хорошо знакомо это ощущение. Больше десяти лет, с тех пор как он начал работать в ФБР, то же самое чувство тревоги на несколько месяцев овладевало им при каждом новом расследовании. Но именно сейчас, когда он на полной скорости мчался по автостраде, это ощущение усилилось. Когда Бюро вызвало его на рассвете, он почувствовал внезапную горечь. А осматривая жилище жертвы на Северном побережье Лонг-Айленда, понял, что это дело отличается от всех тех, над которыми ему доводилось работать раньше.

Информационный щит над дорожным полотном показывал, что до Манхэттена осталось всего несколько миль. Маркус посмотрел на часы на приборной доске и сказал себе, что не вернется домой раньше двух или трех часов утра. «Тем лучше», — думал он, довольный, что ему не придется находиться в пустой квартире и пялиться в телевизор, безуспешно пытаясь заснуть.

«Шевроле» пересек Ист-Ривер, поднялся по Первой Авеню и повернул на Шестьдесят восьмую улицу. Через несколько мгновений Маркус поднял глаза на вывеску Нью-Йоркского колумбийского пресвитерианского госпиталя и остановил автомобиль возле главного входа. Дождь усиливался. При взгляде на потоки дождя, которые заливали лобовое стекло автомобиля, у него возникло ощущение, что с сегодняшнего утра он не понимает собственных мыслей и поступков. «Это не я веду расследование, — поймал он себя на мысли, — а оно ведет меня туда, куда ему заблагорассудится». Затем, подняв воротник плаща, вылез из машины и бегом добрался до входа в здание. Оказавшись внутри, он пересек холл и направился в крыло «В». Его лицо не выражало никаких эмоций. Локтями он задевал людей, не замечая их, спеша приблизиться к двери блока интенсивной терапии, которую охраняли двое вооруженных людей.

Не замедляя шага, Маркус Коллерон выхватил значок и показал охранникам, которые тут же посторонились, откозыряв ему. Он без стука распахнул дверь палаты № 7 и обратился к человеку в белом халате, который вышел ему навстречу:

— Доктор Изерли? Специальный агент Коллерон.

— Я вас ждал. После вашего звонка я следовал инструкциям и ни на минуту не покидал пациента.

Маркус в тишине приблизился к телу, лежащему на кровати. А врач разглядывал агента ФБР. Это был брюнет лет сорока, с коротко подстриженными волосами и серьезным лицом, изрезанным морщинами усталости и беспокойства. От темно-синего костюма пахло табаком.

— Вы сделали анализы, которые я просил? — спросил Маркус сухо.

— Да, здесь результаты, — ответил врач, взяв в руки папку. — Все в норме, к тому же на теле пациента не было обнаружено никаких следов ушибов.

— Его отравили?

— Скорее всего нет — токсикологические анализы ничего не выявили.

— Когда он придет в сознание?

Врач, поставленный в тупик этим вопросом, ответил не сразу. Он снял очки, потер подбородок и сделал глубокий вдох.

— Все не так просто. Мне было бы легче ответить, если бы я знал, что с ним произошло.

— Хорошо! — неожиданно согласился Маркус Коллерон. — Но предупреждаю: все, что я вам сейчас расскажу, должно остаться строго между нами. Человек, лежащий на этой кровати, — бывший сенатор Марк Уолтем. Вчера вечером он принял у себя дома незнакомца. Мужчины закрылись в библиотеке. Два часа спустя супруга потерпевшего услышала ужасный вопль. Кричал ее муж. Незнакомец между тем скрылся, не оставив после себя никаких следов. Вбежав в библиотеку, госпожа Уолтем нашла своего супруга в том состоянии, в котором вы сейчас его видите: с застывшим взглядом, неспособного произнести ни слова… А теперь скажите, что с ним.

— Ну… видите ли, — все еще колебался врач, — мой диагноз, вероятно, удивит вас… Этот человек мертв.

— Мертв? — изумился Маркус, в первый раз позволив эмоциям отразиться на лице. — Но мгновение назад вы сказали, что его сердечный ритм и артериальное давление в норме…

— Да, я знаю. В данном случае речь идет о редчайшем в истории медицины синдроме. О форме смерти, отличной от той, которую мы обычно констатируем. Это не кома, и нет никакой надежды на выздоровление. Сознание этого пациента полностью лишилось связи с внешним миром, а тело продолжает жить само по себе.

— Однако вы говорите, что томограф и электроэнцефалограмма не выявили ничего необычного!

— Это так. Однако анализы не могут выявить самые сокровенные мысли и желания. А здесь мы наблюдаем полное подавление воли. Этот случай похож на быстротечное и необратимое состояние шока.

— А какова причина?

— Я надеялся, что вы сможете ответить на этот вопрос.

— Не сейчас. Что вы собираетесь с ним делать?

— Медицинская этика предписывает мне продолжать поддерживать его тело с помощью капельного вливания, но, поверьте мне, этот человек никогда не придет в себя!

— Вы говорите, что диагноз редчайший. Сколько еще было зарегистрировано подобных случаев?

— Медицинская литература приводит три эпизода, не считая этого. Первый был описан в XIX веке одним русским врачом, второй зафиксирован в Неаполе в 1948 году, а третий случился едва ли два года назад. Речь идет о некоем Дюрране, историке, кажется.

— О последнем я уже знаю. Говард А. Дюрран, бывший профессор Йельского университета. Его тело также держится на аппаратуре в государственном медицинском центре Нью-Йорка. Компьютеры ФБР уже сопоставили два этих случая… Нам удалось выяснить, что обе жертвы были страстными коллекционерами старинных книг и на момент того, что вы называете смертью, усиленно интересовались одним средневековым манускриптом.

Декабрь 1293 года.

Юг Англии

Тыльной стороной ладони всадник стряхнул хлопья снега с шерстяного монашеского платья. Каждый порыв колючего ветра становился для него новым испытанием. Несмотря на капюшон, наброшенный на лицо, ледяной воздух при вдохе проникал глубоко в легкие. Сосульки висели у него на бороде и кончиках волос. Время от времени он поднимал голову — удостовериться, что не сбился с пути. В густом тумане он угадывал путь, не отмеченный следами деревянных башмаков или колесами телег. «Неужели я один на этой дороге, — спрашивал он себя, — или ветер намел столько снега, что не видно никаких следов?»

Лишь треск веток, ломавшихся под тяжестью снега, подсказывал путнику, что он шел по лесу. Он медленно поднял голову, но смог увидеть лишь темное пятно, которое едва проглядывало сквозь туман. Ему в голову пришла мысль найти укрытие и разжечь огонь, чтобы отогреться. Но снег и влажная земля удержали его от этого. «Уже недалеко, — сказал он, чтобы приободрить себя, — мое путешествие приближается к концу, наверняка Оксфорд уже поблизости».

Он снова надвинул на голову капюшон, позволяя размеренной поступи лошади укачивать себя, и принялся думать о путешествии, которое привело его в это графство. Вот уже две недели, как он покинул Париж. В первые дни природа еще была окрашена в багряно-красный цвет, и он шел по глинистым дорогам, окаймленным поросшими травой склонами. Затем хриплый шум ветров ранней зимы засвистел в ушах, а дорога стала длинной снежной полосой, края которой он с трудом различал.

Время года было неподходящим для такого путешествия, однако, получив послание от своего бывшего учителя философии, он сразу же, не колеблясь, отправился в Англию. С наступлением темноты ему удавалось найти ночлег на чердаках, устроенных над конюшнями, которые согревались лишь дыханием лошадей, или на монастырских подворьях.

Когда гостеприимные братья спрашивали у путника, как его зовут и куда он направляется, он, скрестив пальцы на кубке с обжигающим глинтвейном, отвечал только, что зовут его Жан Парижский, а движется он к месту слияния Темзы и Черуэлл, в город Оксфорд.

Когда однажды вечером у него спросили, не идет ли он в новый университет, он предпочел промолчать и уехать с восходом солнца, не произнеся больше ни слова. Что он мог сказать? Он и сам ничего не знал о причинах своего путешествия. Около пятнадцати лет его бывший учитель гнил в темнице главного францисканца Жерома д'Асколи. Все это время Жан ничего о нем не слышал, вплоть до того самого дня, когда получил письмо с известием о его освобождении. Будучи при смерти, учитель просил ученика как можно скорее приехать к нему в Англию.

Хриплые крики, идущие сверху, внезапно вырвали Жана Парижского из задумчивости. Вздрогнув, он понял, что черные тени, слегка касавшиеся его лица, были изможденными, тощими воронами, летевшими, вероятно, в город — они не могли прокормиться в замерзших деревнях. В тот же момент всадник различил в низких облаках очертания колокольни. По мере того, как он приближался, контуры Оксфорда начинали вырисовываться сквозь завесу тумана. Вскоре он увидел дым, который поднимался от покрытых снегом крыш. Шагая вдоль низких стен из серого гранита, он смог различить первые силуэты жителей города. У ворот Оксфорда, рядом с кучей замерзшего навоза, опершись на костыли и спрятав лица под широкими капюшонами, нищие окликали прохожих. Копыта его лошади, под которыми в течение долгого времени хрустел только наст сельской местности, теперь стучали по мостовым первых улочек. Темнело.

С высоты этажей жители короткое мгновение наблюдали за всадником, прежде чем закрыть ставни. Иногда окна открывались, и из них выглядывали лишь руки, опрокидывающие горшок с мочой.

Спросив дорогу, Жан направил лошадь на Хай-стрит. Он оставил позади несколько постоялых дворов с шиферными крышами и окнами с переплетом, куда устремлялись группы молодых конторских служащих. «Вероятно, студенты университета», — подумал он, продолжая путь. Немного погодя он остановился перед церковью Пресвятой Девы Марии — здесь располагалась городская библиотека. Оказавшись внутри, он пошел по центральному проходу. Сквозь большое стрельчатое окно проникал слабый сумеречный свет. В каждом из дюжины шкафов, расположенных с обеих сторон коридора, стояло по три ряда книг. Его взгляд привлекла железная клетка, подвешенная к потолку и надежно замотанная цепями. Жан подошел достаточно близко, чтобы увидеть, что в ней плесневеет изъеденная червями книга. На том, что осталось от обложки, ему удалось различить имя автора и название, которые он шепотом прочитал:

— «О замечательных силах искусства и природы» брата Роджера Бэкона.

Потом не удержался и добавил с гримасой отвращения:

— Итак, книги моего учителя запрещены даже в его собственном городе.

Покинув библиотеку, Жан Парижский снова сел в седло и уехал из города в северном направлении. С наступлением ночи он, наконец, добрался до дома сухой каменной кладки,[1] стоящего в нескольких десятках шагов от монастыря. Наружная сторона дома была покрыта темными полосами, образованными стоком вод. Изъеденные червями и плесенью ставни были закрыты.

Когда он постучал в дверь, слабый, потухший голос попросил его войти. В главной комнате тишина, холод, сырые и голые стены указывали на старость и немощь обитателя этого жилища. Сделав три шага вперед, гость зажег несколько сальных свечей, и неровное, мерцающее пламя слегка осветило помещение.

— Это ты, Жан?

Голос шел из глубины комнаты. Человек, которому он принадлежал, лежал на кровати, взгляд его был устремлен в потолок. Он был одет в грубое монашеское платье. На очень бледном лице блестели большие ясные глаза.

— Doctor mirabilis,[2] учитель мой, наконец-то я снова вижу вас!

— Зови меня просто брат Роджер. Давно прошли те времена, когда я преподавал философию в Парижском университете, а ты был моим учеником. Прежде всего, скажи мне: ты уничтожил, как я просил, письмо, которое я тебе послал?

— Да, я его сжег.

— Очень хорошо. Ты, конечно, знаешь, что мои книги все еще запрещены в Лондоне, равно как и в Париже, и что те, кто ими владеют, осуждены церковью. Если бы у тебя нашли записку с моим именем, тебя тут же бросили бы в тюрьму.

— В письме вы просили приехать как можно скорее…