Читаем Маленькая ручка онлайн бесплатно

Час ночи, улица Бак, Париж. На дворе апрель. Полная, огромная луна скользит по деревьям потайного сада — неожиданного оазиса, в который попадаешь, пройдя через подъезд здания в самом конце улицы. В глубине сада — дом начала XIX века, дом патрицианский, кряжистый и богатый, такой же анахроничный, как и этот урезанный сад, и почти такой же ширины. Этот дом со стенами из белого камня, треугольным фронтоном, высокой шиферной крышей, деревянными ставнями и приподнятым крыльцом под стеклянным навесом, раньше наверняка выглядевший внушительно, сегодня кажется раздавленным более современными жилыми громадами, нависающими над ним.

Посреди лужайки, перед домом, — каменный бассейн с округлыми краями, стертыми животами поколений детей, завороженных водой, мореплаванием в миниатюре или добычей золотых рыбок, отбрасывающих беглые рубиновые отблески на фоне темного ила. Стоя на одной ноге в центре бассейна, каменный Амур воздевает пухлую руку к луне, обливающей его молочным светом. На голове у него парик из голубиных испражнений. На лужайке — забытый мяч, а подле изгороди из бирючины — старая чугунная лягушка с разинутой пастью для игры в бочку, уже целый век глотающая свинцовые кругляши.

Ставни в доме закрыты, кроме одного окна на втором этаже, распахнутого настежь и освещенного изнутри. В этой комнате спит молодой человек, вернее, молодой мужчина, — один на двуспальной кровати. И хотя место слева не занято, спящий ограничивается местом справа, как это делают ласковые правши, раз и навсегда избирающие для себя это место — самую удобную стратегическую позицию для любовных похождений их наиболее ловкой руки. Покорные привычке, одиноки они или нет, они не сдвинутся отсюда с годами, даже когда любовь станет для них лишь далеким воспоминанием, и умрут в восемьдесят лет на правой стороне той кровати, на которой любили в двадцать.

У спящего человека на левой руке тонкое обручальное кольцо. Его зовут Сильвэн Шевире. Ему тридцать девять лет.

Он спит, как младенец, — глубоко, ровно и незаметно дыша. Он в одних трусах, одна нога согнута в колене, другая вытянута до самого конца кровати, за край матраса. У него стройное тело, широкие плечи, а его мощная шея — шея крестьянина.

Лежа на животе, положив голову боком на подушку, он спит, как плавают по-индейски: выбросив правую руку вперед, протянув ее под подушкой в продолжение плеча, а другую вытянув вдоль тела.

Настольная лампа, которую он забыл погасить, освещает его прямой, немного крупный нос, волевую челюсть и ухо с чувственно загнутой мочкой, говорящей, возможно, о вспыльчивости, но совершенно точно о щедрости. Его полуоткрытый рот выдает склонность к чревоугодию. Веки, окаймленные длинными ресницами, придают что-то детское и женственное щеке, затемненной растущей ночной щетиной. Черные, густые, ладно подстриженные волосы — ни слишком длинные, ни чересчур короткие — по-юношески ерошась стерней, осеняют лоб.

На полу, под левой рукой, свисающей с края матраса, лежат очки и разрозненные листки документа, который он, по всей видимости, изучал, а затем бросил, прежде чем уснуть. Его можно понять: на рассыпавшихся страницах только колонки цифр, графики, усыпляющие заголовки, набранные жирным шрифтом: «Влияние немецких процентных ставок на стоимость франка»… Или: «Уровни развития и меры по структурному урегулированию».

Только по этим наводящим скуку страницам и можно догадаться о профессии уснувшего человека, молодого финансового инспектора, технического советника при кабинете министра. Действительно, обстановка его комнаты, редкие находящиеся в ней предметы и мебель говорят скорее о занятии, связанном с морем, чем о работе, имеющей отношение к деньгам.

Стены, обитые бежевой тканью в тон паласу, голы, за исключением стены напротив окна. Большая ее часть занята гигантской черно-белой фотографией морского пейзажа, сделанной против света: пролив, усеянный пустынными скалистыми островками. На переднем плане, между островами — яхты и рыболовные суда на якоре, чьи корпуса и мачты выделяются на фоне воды и неба, подобно скалам, как в театре теней. Это вечер или утро, так как небо на горизонте еще или уже светло. Фотография отражает миг острого волнения того, кто ее сделал. Наклеенная просто на деревянный щит, без рамы, она выглядит так натурально, что словно раскрывает посреди стены окно на море. И большая кровать, где спит Сильвэн Шевире, тоже кажется лодкой на якоре, на которой будто бы отдыхает уставший пловец.

Высокий и плоский комод, бывший, наверное, частью обстановки на трансатлантическом корабле, кожаное кресло, на котором навалена одежда спящего, и две маленькие квадратные тумбочки составляют всю меблировку этой комнаты, где морская атмосфера, исходящая от большой фотографии, усиливается парой весел, стоящих в углу комнаты, и единственным предметом, находящимся посередине мраморного камина пишущим барометром Ноде. Цилиндр, покрытый миллиметровой бумагой, на которую фиолетовыми чернилами наносятся падения и взлеты атмосферного давления, заперт в клетке из стекла и красного дерева. Прибор старинного образца явно служит предметом особых забот своего владельца. Он слабо тикает, и восходящая линия графика обещает прекрасный весенний день.

Ничто в этой комнате не говорит о семейной жизни, кроме, может быть, подушки рядом со спящим — подушки Каролины, его жены, в настоящее время сосланной в клинику на правом берегу, где она только что произвела на свет их пятого ребенка, крошечного и горластого мальчика, которого назвали Огюстеном. Сильвэн предпочел бы имя Огюст, чтобы отдать дань уважения своему деду, старому Огюсту Шевире, доживавшему оставшиеся ему дни в доме на островах Шозе [1]— тех, что видны на фотографии на стене. Но Каролина и слышать не хотела об Огюсте, она находила это имя слишком клоунским, и в конце концов порешили на Огюстене, по ее воле. Пусть будет Огюстен; с Каролиной невозможно спорить.

Прежде чем уснуть, уткнувшись носом в свои графики, Сильвэн позвонил жене в клинику. Так всегда бывало с тех пор, как они поженились. Вот уже четырнадцать лет каждый раз, как они разлучаются, где бы он ни был — в министерстве, в Брюсселе, Токио или Нью-Йорке, — ему необходимо слышать ее голос, и он ей звонит.

В этот вечер она уже спала, и он почувствовал себя глупым, назойливым.

— Извини меня, Каро… Извини, что разбудил тебя, но я по тебе скучаю…

Он услышал ее смех.

— Но я тоже по тебе скучаю!.. Знаешь, который час?

И вдруг, с тревогой:

— Дома все хорошо?.. У детей все в порядке? Фафа с ними?

— Все в порядке. Все спят. В доме тишина. Я просто хотел тебе сказать, что люблю тебя и что мне плохо, когда тебя нет рядом. Вот и все.

Переливчатый смех Каролины.

— Я тоже тебя люблю. Еще три дня — и я дома!

Едва повесив трубку, Сильвэн вспомнил, что даже не спросил ее про ребенка, и на какое-то время задумался, спрашивая себя, так ли он рад еще одному ребенку. Это тоже была идея Каролины: иметь много детей, она всегда говорила, что ей было тяжело быть единственной дочерью.

Он в этом отношении более уравновешен. Иметь детей ему кажется естественным, но при каждом рождении он испытывает то же довольно неприятное чувство, будто сделал непоправимую глупость; не говоря уже об охватывающем его каждый раз страхе потерять при этом Каролину. Каждые роды молодой женщины — хоть и легкие — повергают его в тревогу, с которой ему не удается совладать. Пусть ему говорят, что в распоряжении современных женщин есть средства, чтобы больше не мучиться, и они редко умирают, производя на свет детей, — он чувствует себя виновным в том, что не может участвовать в этой таинственной операции, от которой его отстранила сама Каролина. Когда должны были родиться их первые дети — близнецы, — врач предложила ему присутствовать при родах. Но Каролина живо запротестовала.

— Ну нет! Спасибо! Только не это! Я предпочитаю быть одна. Я не хочу, чтобы ты видел меня в таком состоянии. Мне будет страшно, что ты потом больше не захочешь со мной спать! Роды — это женское дело.

Он заметил, что врач ее там будет, а он — не женщина. На это Каро ответила, что акушер — не мужчина, а некто вроде механика, которому платят за работу, а там — до свидания. Иное дело — мужчина, которого любишь и с которым, возможно, кокетничаешь.

У молодой Каролины иногда появлялись совершенно старомодные идеи.

Еще его смущает время, которое он тратит, чтобы привязаться к каждому новому ребенку. Ему на это требуются недели и даже месяцы. Он хотел бы немедленно проникнуться нежностью к новорожденному, как пишут в книгах и показывают в кино, почувствовать себя подхваченным волной любви при его виде, а вместо этого появившийся на свет младенец кажется ему всего лишь чужой личинкой, чем-то ущемляющей его в правах, и он даже спрашивает себя, как это Каролина может так скоро начать ворковать над этим созданием, вылизывать его, обнюхивать, совершенно плененная им, его тишайшим дыханием, малейшей гримаской. Каждый раз он видел ее такой — озаренной, упоенной восхищением крошечным ребенком, которого она каждый раз провозглашает прелестным, даже когда он, Сильвэн, находит его уродливым. Его сын Тома, например, показался ему жалкой помесью Фюнеса и Фернанделя. Конечно, он сохранил это про себя, втайне стыдясь. Боясь показаться смешным или ненормальным, он даже никогда не решался спросить у друзей, не чувствуют ли они то же самое.

Радость Каролины доставляет ему удовольствие — все, что радует Каролину, для него хорошо, — но в то же время он чувствует ее настолько далекой от себя в такие моменты и даже порой настолько равнодушной к его присутствию, что испытывает — ну да, ревность. Каждый раз он кажется себе брошенным на произвол судьбы — именно так, — как корабль, сорвавшийся с якоря и дрейфующий, словно одинокий и хрупкий призрак, готовый наткнуться на все попадающиеся камни.

А потом проходят дни, и все становится на свои места. Младенец хорошеет, его складочки разглаживаются, волоски опадают, он полнеет, круглеет и из личинки превращается в ребеночка. И Каролина становится обычной, смеющейся, радостной, любящей и деспотичной — его женой и сестрой. Она снова замечает, что он существует. Наконец-то.

Ненормальный соловей, явно решивший делать все не так, как одноплеменники, — если только его не ввел в заблуждение свет полной луны — вдруг разорвал тишину, просвистев зарю, но пробудил в спящем лишь легкое шевеление пальцев. Вдалеке рокочет город, оцепеневший в глухом шуме, едва разрываемом время от времени далеким взрывом или визгом шин. Однако никакой звук — ни щебет птицы, ни шум города — не нарушает сна Сильвэна Шевире, погруженного в одно из привычных ему морских сновидений.

Он стоит на своей лодке, медленно идущей на двигателе по фритово-зеленому морю, какое бывает в хорошую погоду со стороны Менкье, и готовится втащить на борт рыбу, бьющуюся на конце лески — далеко, позади кильватерной струи. Наверное, окунь или большая дорада, так как под ее весом конец удочки, закрепленной на планшире, согнулся под давлением натянувшейся лески. Сильвэн отцепляет удочку, выпускает два локтя леску, чтобы ослабить напряжение, а потом сматывает ее, сматывает и борется с еще неопределимой рыбой, чьи прыжки он уже видит там, у поверхности воды, в двадцати саженях от лодки. Ему трудно ее вытащить, все труднее и труднее. Леска, смотанная почти целиком, теперь перпендикулярно уходит в море, отвесно спускаясь вдоль корпуса лодки. Рыба больше не бьется, но она такая тяжелая, что Сильвэн не может ее поднять. Словно удерживаемая якорем, лодка стоит на месте, и винт яростно проворачивается впустую. Сильвэн один на борту, и, не зная, как быть, он снова закрепляет удочку. Ее конец, полностью выгнувшись, теперь мокнет в воде. Заинтригованный, Сильвэн выключает мотор, бросает якорь и перелезает через планшир, чтобы посмотреть, что творится внизу.

Вдруг — треск, потом еще два раза. Сильвэн слышит третий в тот самый момент, когда удивляется, как это он может дышать под водой без кислородного баллона и совершено свободно перемещаться по песочному дну. Невероятно мягкому под босыми ногами. Эта подводная прогулка так приятна, что он позабыл и о лодке, и об удочке, и о том, что побудило его нырнуть. Он идет вперед в состоянии полного счастья, в хрустальном, бледно-зеленом, чудесно теплом море. Сквозь воду пробивается солнечный луч, колышет плавающие там бесчисленные тоненькие золотые иголочки, а огромные голубоватые окуни проплывают мимо Сильвэна, задевая его на ходу, — быстрые, гибкие и грациозные.

Но более сильный треск, чем первые три, разгоняет рыб — и оставшийся один, Сильвэн Шевире пораженно замечает, что он одет в городской костюм, даже с галстуком, держит в руке свою кожаную папку, точь-в-точь как когда идет на работу в Берси, хотя на этот раз все еще идет босой. Он даже не успевает этому удивиться: четвертый треск, который он расслышал очень четко, тревожит его гораздо больше; заставляет подняться на поверхность, как предупреждение об опасности, от которой надо инстинктивно бежать, даже раньше того, как осмыслишь и поймешь, в чем она состоит. И Сильвэн Шевире просыпается и видит…

…тут, посреди его комнаты, на улице Бак, что-то вроде маленького призрака, освещенного луной. Не классическое привидение, закутанное в белое и потрясающее цепями, но худенькое создание с длинными русыми волосами, одетое в белую футболку с нарисованным Микки Маусом со ртом до ушей, который сильно контрастирует с нежным залитым слезами личиком девочки.

Шевире, еще не отошедший от своего подводного сна, только через несколько секунд узнает Диану Ларшан, дрожащую и всхлипывающую, задыхающуюся от рыданий.

Он резко садится, протирает глаза, бросает взгляд на будильник — три часа. Пол скрипит под шагами девочки, идущей к кровати, сцепив руки под подбородком, и Шевире узнает в поскрипывании пола треск из своего сна, который только что заставил его выплыть на поверхность. Он набрасывает на себя край простыни, машинально протягивает руку к соседней подушке, чтобы позвать на помощь Каролину, и отсутствие жены вдруг его удручает. Он один на один с девочкой, плачущей посреди ночи. Плачущей, но почему? Тревога заставляет его выскочить из-под простыни.

— Что случилось? Что с тобой?