Читаем Маленькая Обитель онлайн бесплатно

Пять часов вечера. Точно в пять часов вечера под холодным ноябрьским дождем грузовичок книготорговца Воллара (Этьена) выскочит на проспект и на полном ходу собьет маленькую девочку, выскочившую вдруг и попавшую под колеса. Хрупкие ножки и ручки, бледное нежное личико, красная курточка и красные колготки, девочка бежит прямо вперед. Пелена слез, паника потерянного ребенка и в последнюю секунду этот охваченный ужасом взгляд под каштановой челкой.

Вылетевшее неизвестно откуда маленькое тельце подброшено вверх сильным ударом. Оно перекатывается на капот, при этом лоб девочки разбивается о ветровое стекло, а Воллару кажется, что он слышит хруст костей, трескающихся под свист тормозов. В пять часов вечера среди грохота и скрежета механизмов возникнет этот сраженный на бегу ребенок, которого сбили, опрокинули и отбросили далеко назад, при этом девочка потеряла ранец и туфельку.

На мокром асфальте, вокруг кукольного тельца с вывихнутыми конечностями начинает расти темно-красная лужица, и тонкие струйки крови извиваются между шин автомобилей, резко притормаживающих под ноябрьским дождем.

Это будет в пять часов вечера, но пока еще несчастный случай не произошел. Несчастье даже не было неизбежным, ведь ничто и нигде не бывает предопределено, только сама жизнь подвергнута случайностям последней минуты, тем решающим мелочам, что бросают вызов предзнаменованиям и предвидениям, обманывая наши ожидания.

В четыре часа с половиной в каждом квартале любого города дети покидают начальную школу. Они называют этот момент «часом мам». Между фасадами домов на длинных серых улицах, несколькими минутами раньше еще окутанных тишиной, раздается очень веселый шум, наполненный детскими криками. Школы открываются, как раковины, и укрытое промокшими от дождя полотняными накидками материнское стадо принимает всех этих малышей с узкими и слишком тяжелыми крылышками, детей, подталкивающих друг друга в суматохе.

Очень большие суетливые матери склоняются к своим детишкам, и те поднимают мордашки, подставляют им свои гладкие щечки, и все одновременно выкрикивают что-то невнятное, размахивая предметами, изготовленными из картона, ткани, гипса. Мощные материнские руки освобождают плечи детей от груза, аккуратно убирают драгоценные вещицы, и вдруг все расходятся. Зонты уже удаляются по всем направлениям. Гул заработавших моторов. Быстрое распределение по семьям.

В окружении детей, остающихся в группе продленного дня, дама в голубой кофточке идет закрывать школьную решетку.

Вновь воцаряется тишина, свет угасает, дождь усиливается.

Случиться может все, значит и худшее. Потому что и оно бродит в сфере вероятностей. Гиена беды скачет наугад в обыкновенности жизни.

В четыре с половиной часа Ева, маленькая девочка в красной курточке, находилась среди детей, пересекавших двор. За решетками ограды все бросаются врассыпную, начинается толчея. Каждый ребенок способен сразу разглядеть в плотной массе материнских фигур единственное и родное тепло, руку, за которую можно ухватиться, щеку, которую можно быстренько поцеловать. Запах матери, влажности и сдобной булочки. Ежедневные короткие встречи под дождем.

В разбегающемся ряду детей Ева замедляет шаг, позволяет обогнать себя, ощущая, как крупные капли стекают с ее челки на лоб. Она — новичок в этой школе, в этом квартале, в этом городе. И очень мало разговаривала с другими школьниками.

Ева встревожена, как и каждый вечер, она опасается, что не увидит в ожидающей группе свою мать, не ощутит обращенного на нее сияния добрых глаз, устремленных ей навстречу.

Мать Евы так часто опаздывает! На несколько минут обязательно, а иногда намного больше, и так происходит с тех пор, как они приехали и поселились в этом городе. Несколько раз в неделю, после того, как все матери уже разошлись, скрылись в разных направлениях по улицам, Тереза, наконец, появляется. Торопится, выглядит запыхавшейся, а между кончиками пальцев у нее торчит сигарета. Издалека знаками она кое-как оправдывается, качает головой, улыбается, будто просит не слишком обижаться на нее, затем опять обретает отсутствующий вид, непонятное легкомыслие.

Молодая мать неизменно заявляет: «Меня ужасно задержали… Ева, дорогая, ты же понимаешь?» или беззастенчиво, сама тому не веря, говорит: «Как это возможно, они отпустили тебя раньше времени?», при этом она делает вид, что не знает, с какой точностью открывается и закрывается школьная ракушка. Но до настоящего времени эта непунктуальная мать, в конце концов, всегда появлялась. Для Евы только это имеет значение, ведь тогда окружающий мир не закручивается с головокружительной скоростью, а почва в этом городе, где она никого не знает, не уходит из-под ног.

На обратном пути ребенок цепляется за пальто матери, которая терпеть не может, когда ее берут за руку, словно маленькая ручка между пожелтевшими от сигарет пальцами мешает ей, раздражает.

В тот день Ева все хуже и хуже чувствует себя среди промокших плащей, залитых дождем зонтов. Ее сердце сжимается от боли, и она щурит глаза, чтобы обнаружить на другом конце улицы присутствие единственно важного для нее человека. Нет! Ничего, кроме удаляющихся фигур. Ни одна из женщин, которая могла бы быть ее матерью, не направляется сюда. Тишина сгущается подобно мраку. Дверь школы закрыта, и поскольку Ева не осмелилась ни о чем спросить у дамы в голубой кофточке, ей остается лишь укрыться под портиком. Она садится на корточки, как печальная, безропотная, красненькая лягушка. Ева вздыхает, приподнимается, почесывает лодыжку. Она понимает, что очень плохо знает дорогу между школой и квартирой, расположенной не так близко. Квартирой, где она с матерью живет лишь два месяца.

Черные глаза Евы все лихорадочнее блуждают по всем направлениям.

На сей раз она услышала свой собственный голос, произнесший «мама». Любой человек, что приближается, оказывается невыносимо чужим. Вот она, там! Нет, это не она!

Тоска на этом враждебном тротуаре с залитой водой трещиной в асфальте и промокшей, скомканной газетой на обочине. Смутное ощущение, что ты уже ничто, что ты невидима.

Малышка резко отскакивает от стены, к которой прислонялась, и убегает куда-то. Ева, такая худенькая, такая слабенькая, бежит по городу с набитым книгами ранцем, ударяющим ее по спине. Тротуары скользкие. Огни машин отражаются большими красными звездами в ее залитых слезами глазах. Все смешалось. Если бы не городской шум, можно было бы услышать жалобный стон, вырывающийся из горла девочки в то время, как она, не замедляя шаг, не глядя ни налево, ни направо, пересекает улицу, затем две, три или четыре, наугад.

Ева бежит, напрягаясь выше своих сил, ей трудно дышать. Горло пылает, ноги болят, да еще этот ранец, он такой тяжелый, что замедляет бег, она хотела бы бросить его на землю, но потеря ранца напугала бы ее еще больше.

Несчастный случай пока еще не произошел. Не хватило какого-то пустяка, чтобы беда не случилась вовсе. Ева чудесным образом могла бы выбрать правильный маршрут, упасть от усталости на пороге какой-нибудь лавки, пока случайный прохожий не спросил бы ее: «Ты потерялась?» Но ничего подобного не происходит, и холодный дождь окончательно смывает все шансы.

Ева бежит по своей маленькой траектории потерянного ребенка, не зная, что в то же время ее мать, принявшая сильную дозу одинокого забвения, большой стакан для абсолютного безразличия, тем не менее устремляется к ней. Но она еще слишком далеко, чтобы вовремя успеть к закрытию школы.

Не так далеко, также столкнувшись с потоками ливня, Этьен Воллар следует своим путем. Этим двум линиям предстоит оборваться в необычной и трагической точке.

Как почти всегда, он один сидит за рулем своего зеленого грузовичка, забитого коробками с книгами. Воллар — такой плотный, такой большой, такой громоздкий, что его живот, ноги и бедра с трудом умещаются между максимально откинутым сиденьем и рулем. Шестьсот кило железа, двести кило книг, сто десять килограммов Воллара, короче, тонна механического, человеческого и литературного груза на четырех полосной дороге, разделяющей город с севера на юг. Книготорговец, как сомнамбула, рулит и разговаривает сам с собой, «…отчаяние в его главных строчках. У отчаяния сердца нет, рука все время в отчаянии, и нечем дышать, в отчаянии, отражения которого никогда не скажут, умер ли он».

Воллар не любит водить машину, не любит скорости, но для перевозки старых книг, случайных книг, которые он иногда покупает где-то далеко, в другом городе, он вынужден использовать свой грузовичок, смешиваться с неизменно быстрым, слишком быстрым движением на дорогах.

А в этот вечер — скользкое шоссе, всплески воды, работающие стеклоочистители. Ева еще бежит по боковой дорожке вдоль проспекта. Она оступается, толкает прохожих, несколько раз спотыкается на металле, бетоне, обдирает колено.

И тогда решает пересечь бесконечную улицу, вдоль которой мчится какое-то время. Грохочущий поток. Бешеный поток. Запыхавшись, она пробирается между буферами стоящих автомобилей, затем, никуда не глядя и ничего не видя, бросается прямо поперек мчащихся машин.

Еще бы долю секунды, но уже слишком поздно, книготорговец Этьен Воллар видит, как крохотная фигурка бросается под его автомобиль в желтоватом луче света, перечеркнутого дождем. Он весь сжимается, с ужасом оседает. Педаль тормоза раздавлена, руль повернут влево, Воллар не сдается и напрягается, как будто еще может удержать своими руками железного зверя, набросившегося на свою жертву. Слишком поздно… Бесконечное скольжение. Воллар, руль, автомобиль сложились в единую металлическую массу, сбивающую девочку, ее оторвало от асфальта и подбросило вверх. После первого глухого удара — грохот от падения тела на ветровое стекло, в скрежете тормозов — другие резкие звуки и другие удары, и все это, кажется, никогда не кончится.

Воллар поочередно различает красную курточку, бледность, внезапный ужас в двух огромных, невероятно больших глазах, и эти два недоверчивых глаза на мгновение погружаются в его собственные. Он долго будет пребывать в убеждении, что ясно разглядел это лицо сквозь ветровое стекло, лицо ребенка, отделенное от его старой головы лишь прозрачным экраном, о который оно и разбилось.

Затем — неподвижность, остановка над ужасом. Воллар, будто вросший в кресло, а руки припаяны к рулю. Бесконечно тяжело.

Ценой огромного усилия ему удается сдвинуться, открыть дверцу, но, спускаясь, он запутывается ногами в повисшем вдоль сиденья привязном ремне, который никогда не использует. И тогда всей тяжестью падает на колени и, упершись руками в липкий асфальт, на четвереньках ползет к телу, распростершемуся в четырех метрах от него в свете фар застывших на месте машин. Все вокруг будто погрузилось в напряженную тишину.

В тот момент, когда он подползает к телу, кажется, что тысячи инструментов невероятного оркестра звучат, сливаясь в какую-то жуткую какофонию, а он видит, но не смеет дотронуться до лежащей перед ним неподвижной крохи, до этого осколка детства с опрокинутой головкой, раскинувшимися руками, красной ножкой без туфельки. Задыхаясь, он наклоняется над полузакрытыми глазками, искривившимся и кровоточащим ртом, ужасно побелевшей кожей лица, запачканного грязью и кровью. Скользя ладонями по земле, он замечает густую красную струйку, стекающую под раскаленную резину черных шин.

Музыка оркестра бушует вовсю. Крики, автомобильные гудки, грохочущие трубы, и Воллар понимает, что над ним, вокруг него вопит озлобленная толпа. Некоторые люди даже хватают его, тащат. Пытаются приподнять насильно, оторвать от наваждения. Ему хочется сказать: «Она еще дышит, но обливается кровью, она еще дышит…», но он совсем потерял голос. Как в бреду, не ощущает ударов ног, грубых ударов по бедру. Чьи-то руки таскают его за волосы и срывают одежду, но он такой тяжелый! Наконец, несколько мужчин хватают его и ухитряются поднять. Это полицейские. И вот уже — сирена «Скорой помощи», голубой вращающийся фонарь с перебоями освещает фигуры призраков. Какая-то дама приносит ранец ребенка, маленькую туфельку. «Она еще дышит…» — произносит он сиплым, подавленным, умирающим голосом.

В полицейской машине сидящий напротив молоденький сыщик смотрит на него и спокойно задает вопросы. Пахнет промокшей кожей, застаревшим холодным потом, табаком. Воллар овладевает собой. Проверяет, остались ли у него очки на носу, вытирает ладони о брюки. Прежде всего говорит: «Она бросилась, бросилась…», бормочет другие бессвязные фразы. Он без возражений дует в пластиковую трубочку, которую ему протянули, шумно надувает то, что ему велят надуть, подписывает, что просят подписать, достает из кармана бумаги, которые просят предъявить. Свидетели рассказывают, что они видели, другому полицейскому, такому же молодому и столь же спокойному.

Полицейские и свидетели выходят. Воллар остается в машине один. Он увидел, как пронесли носилки, услышал вой сирены «Скорой помощи». Если малышку увозят так быстро, значит, она не умерла и не умрет… Сквозь решетчатое стекло он видит, как полицейские, оснащенные электрическими фонариками, осматривают его грузовичок, обнаруживают разбросанные, опрокинутые книги. Уличное движение частично приостановлено; шум моторов заглушает голоса.

Воллар думает, что его заберут; не допускает, что отпустят. Но насквозь промокший полицейский поднимается в темную машину, прикрывая бумаги пластиковым мешочком.

— Вы можете идти, — говорит он Воллару. — Протокол оформлен… Автомобиль в хорошем состоянии… Алкоголя в крови не обнаружено… Вы почти ничего не могли сделать, как говорят свидетели, девочка была совсем перепугана… ничего не видела… бросилась вам под колеса… Вас вызовут позже, вы должны явиться. Но в данный момент можете уезжать…

— А ребенок, она поправится?

— Послушайте, они увезли ее срочно в больницу и сделают, что могут… К несчастью, такое случается каждый день…

Воллар выходит из машины. Он поправляет уже залитые дождем очки, а полицейский хлопает ему по плечу: «Послушайте, возьмите ключи от вашей машины!» Ему придется садиться за руль.