Читаем Маленькая Фадетта онлайн бесплатно

После злополучных июньских дней 1848 года, взволнованный и удрученный, до глубины души, бурями внешней жизни, я постарался обрести в уединении, если не покой, то, по крайней мере, веру. Если бы я был профессиональным философом, я бы мог верить или предполагать, что вера в идеи способствует спокойствию души, несмотря на гибельные события современной истории; но для меня это невозможно, и я смиренно сознаюсь, что даже уверенность в будущем, которое ниспослано Провидением, не могло бы заглушить в артистической душе приступов печали по поводу настоящего, омраченного и израненного междоусобной войной.

Для людей действия, лично интересующихся политическим событием, во всякой партии, во всяком положении существует волнение надежды или опасения, злоба или радость, упоение победой или досада на поражение. Но для бедного поэта, равно как и для праздной женщины, которые следят за событиями, не находя в них прямого и личного интереса, каков бы ни был результат борьбы, всегда есть глубокое отвращение к пролитой крови с какой бы ни было стороны, и какое-то отчаяние при виде этой ненависти, этих оскорблений, угроз, клеветы, поднимающихся к небесам, как от нечистой жертвы социальных потрясений.

В эти-то минуты, такой грозный и могучий гений, как у Дантона, пишет своими слезами, своей желчью нервами, ужасную поэму, драму, полную мучений и стенаний. Надо быть таким закаленным, как эта железная и огненная натура, чтобы остановить свое воображение на всех ужасах этого символического ада, когда имеешь перед глазами скорбное чистилище отчаяния на земле. В наше время художник, более мягкий и чувствительный, представляющий только отблеск и отголосок поколения, подобного ему, ощущает настоятельную потребность отвратить взор и развлечь воображение, перенесясь к идеалу мира, невинности и грез. Его душевная слабость заставляет его так действовать, но пусть он её не стыдится, так как в этом также заключается и его долг. В те времена, когда зло происходит от того, что люди не признают и ненавидят друг друга, миссия художника — прославлять кротость, доверие, дружбу, и напоминать таким образом людям, ожесточенным или павшим духом, что чистота нравов, нежные чувства и первобытная правдивость существуют и могут существовать на земле. Прямые намеки на современные несчастья, воззвание к волнующим страстям, вовсе не есть путь к спасению; тихая песнь, звук сельской свирели, сказки, усыпляющие маленьких детей без страха и страдания — лучше, чем зрелище действительных зол, да еще усиленных и омраченных лживыми красками.

Проповедовать единение, когда убивают друг друга, это все равно, что взывать в пустыне. Бывают времена, когда души так взволнованы, что остаются глухи ко всякому непосредственному увещанию.

С этих июньских дней, которых неизбежным следствием являются настоящие события, автор этого рассказа поставил себе задачей быть благодушным, хотя бы это ему стоило жизни. Он предоставляет смеяться над его пастушескими идиллиями, как предоставлял смеяться и над всем остальным, не обращая внимания на приговоры некоторых критиков. Он знает, что он доставит удовольствие тем, кто любит такого рода тон, а развлекать страдающих его же печалью, т. е. отвращением к ненависти и мести, значит приносить им наибольшее благо; правда, благо мимолетное, облегчение скоро проходящее, но более действительное, чем страстные речи, и более поразительное, чем классические доводы.

Дела отца Барбо из ла-Косс шли не дурно, так как он состоял при городском совете своей общины. У него было два поля, которые не только питали его семью, но и, кроме того давали доход. Он сбирал сено со своих лугов полными подводами; все признавали его кормом первого сорта, за исключением того сена, которое собиралось с ручья и было немного испорчено тростником.

Дом отца Барбо был хорошо выстроен, покрыт черепицей, красиво поставлен на косогоре, с садом, дающим хороший доход, и с виноградником величиной в 6 десятин.

Наконец, он имел за ригой прекрасный фруктовый сад, называемый у нас уш (une ouche) где изобиловали сливы и гиньские вишни, груши и садовая рябина. Даже орешники на окраинах считались самыми старыми и лучшими на две мили кругом.

Отец Барбо был человек бодрый, веселый, не злой, любящий свою семью, справедливый к своим соседям и прихожанам. У него уже было трое детей, когда мать Барбо, убедившись, что у них добра хватит на пять душ, и что не надо терять времени, так как приближаются: зрелые годы, подарила ему двойню сразу, двух славных мальчиков; они так были похожи, что почти невозможно было их различить, скоро все убедились, что это двойники, т. е. близнецы с поразительным сходством.

Бабка Сажетт, принявшая их в свой передник, когда они появились на свет, поспешила сделать перворожденному маленький крест на руке, а то, по её словам, кусок ленты или ожерелье можно потерять и, таким образом исчезнет право старшинства. «Когда ребенок окрепнет, — говорила она, — надо будет ему сделать никогда неизгладимую метку»; её совет тотчас привели в исполнение. Старшего мальчика назвали Сильвэном, но скоро его переименовали в Сильвинэ, чтобы отличить его от брата, крестившего его, а младшего назвали Ландри, и не изменяли больше его имени, потому что его дядя, крестивший его, с малых лет привык называться Ландришем.

Отец Барбо немного удивился, увидев две головки в люльке, когда он вернулся с ярмарки:

— Ну, ну, — сказал он, — люлька-то, кажется, слишком узка! Завтра утром надо будет ее увеличить.

Он умел столярничать, не учившись, и половину мебели сделал сам. С этими словами он пошел ухаживать за женой; она выпила большой стакан теплого вина и очень окрепла.

— Ты так трудишься, жена, — сказал он ей, — что и меня подбодряешь. Придется еще прокормить двух детей, нам вовсе не нужных; значит, не пора мне бросать обрабатывать землю и откармливать скотину. Не тревожься! будем работать, но в следующий раз не дари мне тройню, уж это будет слишком много!

Мать Барбо заплакала, что очень огорчило её мужа.

— Полно, полно, не печалься, милая жена, — сказал он. — Я тебя нисколько не укоряю, а, напротив того, благодарю. Ребята хорошие и отлично сложены, у них нет физических недостатков, слава Богу.

— Ах, Господи! — ответила жена, — знаю, что вы меня не попрекаете, хозяин, но сама я тревожусь, потому слышала, что очень неудобно и трудно — воспитать двойняшек. Один другому вредит, и почти всегда приходится одному погибнуть, чтобы другой уцелел.

— Может-ли это быть? — возразил отец. — Что касается меня, это первые двойняшки, которых я встречаю, случай ведь довольно редкий. Но вот бабка Сажетт обо всем хорошо знает и нам про это подробно расскажет.

Бабка Сажетт явилась на зов и ответила:

— Положитесь вы на меня; двойняшки будут живы и здоровы, как и другие дети. Вот уже 50 лет, как я занимаюсь ремеслом повитухи, вижу, как рождаются, живут или умирают все дети округа. Значит, не в первый раз я принимаю близнецов. Прежде всего, сходство не вредит здоровью. Иногда они вовсе не похожи друг на друга, как вы и я, часто бывает, что один сильный, а другой слабый, один живет, а другой умирает; но поглядите на ваших, каждый из них так же хорош и крепок, как будто он единственный сын. Они не повредили один другому в утробе матери; оба явились правильно, не очень мучая ее и сами не страдая. Они прелесть какие хорошенькие и хотят жить. Успокойтесь, мать Барбо, они вырастут вам на утешение. Только вы и те, которые их будут видеть ежедневно, сумеют их различить; я никогда не видела таких похожих двойняшек. Точно две куропатки, вылупившиеся из яйца; они так милы и одинаковы, что одна мать-куропатка их узнает.

— Слава Богу! — сказал отец Барбо, почесывая голову, — а то я слышал, будто двойняшки так привязываются один к другому, что не могут жить в разлуке, а умирают от горя.

— Это сущая правда, — сказала бабка Сажетт, — но послушайтесь слов опытной женщины и не забывайте их. Ведь когда ваши дети вырастут и расстанутся с вами, меня уж не будет на свете и некому будет посоветоваться с вами. Остерегайтесь их оставлять все время вместе, когда они начнут узнавать друг друга. Уведите одного работать, а другого оставьте сторожить дом. Когда один удит рыбу, другой пусть охотится, когда один пасет баранов, другой пусть следит за быками на выгоне; если один пьет вино, другому дайте стакан воды и т. д. Не браните и не наказывайте их в одно время и не одевайте их одинаково; одному наденьте шляпу, а другому картуз, и блузы сшейте им разного синего цвета. Словом, всевозможными способами, не позволяйте им смешивать и приучаться не обходиться друг без друга. Боюсь, что мои слова вы впустите в одно ухо, а выпустите в другое, но если меня не послушаетесь, придется вам за это поплатиться.

Бабка Сажетт говорила умно, и ей поверили. Обещали последовать её советам и отпустили ее, щедро одарив. И так как она строго наказала не кормить их одной грудью, поспешили справиться о кормилице, но не нашли в местечке. Мать Барбо не рассчитывала на двойню и не приняла никаких мер заранее, потому что всех прочих детей она выкормила сама. Пришлось Отцу Барбо поехать отыскивать мамку в окрестностях, а пока дала им грудь.

Люди у нас скоро не решаются и долго торгуются, как бы богаты они ни были. Все знали, что Барбо были не бедные, и притом жена не могла сама кормить, не истощаясь, так как была не первой молодости. Кормилицы запрашивали с отца Барбо, как с буржуа, не более, не менее восемнадцати ливров[1]. Отец Барбо давал только 12 или 15 ливров, находя, что и это много для крестьянина. Напрасно он всюду обращался и торговался. Впрочем, спешить было не к чему; ребята были еще слишком малы и не утомляли мать; притом с ними не было никакой возни, до того они росли здоровыми, спокойными и не крикунами. Оба спали в одно время. Отец устроил им общую люльку, и когда они плакали оба, их вместе успокаивали и укачивали.

Наконец, отец Барбо сговорился с кормилицей за 15 ливров, оставалось условиться о прибавке на подарки, когда жена ему сказала: — Право, не знаю, хозяин, зачем мы будем тратить 180 или 200 ливров в год, словно господа какие; я еще не так стара и могу кормить сама. У меня молока хватит с избытком. Нашим мальчикам уже месяц, а какие они здоровые на вид! Мерлод, которую вы хотите взять в мамки, вдвое слабее меня, молоко у неё восемнадцатимесячное, а это не годится для такого крошки. Сажетт запретила их кормить одной грудью, чтобы они не слишком привыкали друг к другу, но ведь она тоже велела смотреть за ними одинаково, а то близняшки не так долговечны, как другие дети. Пусть уж лучше любят один другого, а жертвовать ни одним я не согласна. И потом, которого из них мы отдадим к мамке? Признаюсь, мне одинаково больно с ними расстаться. Я всех детей своих одинаково любила, но эти малютки самые миленькие из всех, кого я нянчила, я все за них боюсь. Пожалуйста, муж, не думайте больше о кормилице; во всем остальном послушаем бабку Сажетт. Как могут грудные дети так сильно привязаться, они еще не сумеют своих ног от рук отличить, когда я их отойму от груди.

— Ты права, жена, — отвечал отец Барбо, любуясь её свежим и здоровым видом; — ну, а если ты ослабеешь по мере того, как они станут подрастать?

— Не беспокойтесь, — сказала она, — я ем, словно мне 15 лет, притом если я почувствую истощение, я не скрою это от вас, даю вам слово. Всегда успеем отдать одного из этих бедных деток.

Отец Барбо согласился, он сам не любил лишних расходов. Его жена вскормила двойняшек без всякого труда; у неё была такая здоровая натура, что через два года после отнятия их от груди, она родила хорошенькую девочку, названную Нанетт, и начала ее сама кормить. Но это ей было уже не под силу, к счастью, ей помогала старшая дочь, только что родившая первого ребенка, иногда она кормила и свою сестричку.

Таким образом вся семья росла и копошилась на солнышке, маленькие дяди и тетки с маленькими племянницами и племянниками, и одни не были неугомоннее или благоразумнее, чем другие.

Двойняшки росли на славу, вполне здоровые, и даже были так тихи и выносливы, что не жаловались ни на зубки, ни на рост, как другие дети.

Оба были белокурые и всю жизнь остались блондинами. Наружность их была очень привлекательна: большие голубые глаза, покатые плечи, фигуры стройные и прямые, ростом и храбростью они перегнали своих товарищей. Все проходившие через городок ла-Косс останавливались полюбоваться ими, и говорили, уходя: «вот так пара славных ребят!»

С самых ранних лет близнецы привыкли к расспросам, и потому не стеснялись и не росли дикарями. Они не пугались и не прятались в кусты при виде чужих, как обыкновенно это делают наши дети, а смело подходили в первому встречному и, не ломаясь, отвечали вежливо на все вопросы. Сначала их не различали, так как они были похожи друг на друга, как две капли воды. Но после недолгого наблюдения, видели, что Ландри был чуточку выше и полнее; волосы у него были гуще, нос больше и взгляд живее. Лоб его был шире, а родимое пятнышко у него было на левой щеке, тогда как у брата оно было на правой и гораздо меньше. Местные жители их хорошо узнавали, но все-таки приходилось приглядываться, а в сумерки или на небольшом расстоянии почти все ошибались, до того одинаковы были голоса двойняшек; они отвечали оба на зов, зная, что их легко смешивали. Отец Барбо сам ошибался. Одна мать их, как предсказала умная Сажетт, не спутывала их никогда, ни темной ночью, ни издалека, когда их видела или слышала их голоса.

Неизвестно, кто из них был лучше: хотя Ландри был веселее и храбрее старшего брата, за то Сильвинэ был ласковее и разумнее, так что его нельзя было меньше любить. Сначала хотели их отучить друг от друга и пробовали это сделать в продолжении трех месяцев. Три месяца — продолжительный срок в деревне, легко можно привыкнуть. Но это ничуть не помогло; притом священник объявил, что бабка Сажетт пустомеля и что люди не могут изменять законы, созданные Господом Богом. Так что её наставления постепенно забывали.