Читаем Мальчики (Рассказы) онлайн бесплатно
Елена Долгопят
Мальчики
Рассказы
Часы
Был вечер. Горели окна, бежали огни машин. Перед крыльцом стеклянного магазина стоял жалкий человек: небритый, грязный, загорелый до черноты, в запахнутом пиджаке на голое тело.
- Мальчик, - остановил он взбежавшего уже на одну ступеньку Сашку. И вынул из внутреннего кармана пиджака сердито стучащие часы с круглым белым циферблатом под выпуклым стеклом.
- Идут, - сказал человек.
- Слышу, - сказал Сашка.
- Могу подарить за деньги.
- Как это?
- Сколько у тебя денег есть?
- На хлеб и сахар.
- Немного, - сказал человек, подумав. И вдруг решился и протянул стучащие часы Сашке. - Ладно. Бери!
- Да мне... - начал было Сашка.
- Ладно, чего там, давай свои деньги.
Он сунул часы Сашке в руки, и растерянный Сашка, прижимая рукой с пакетом большие, тревожно стучащие часы к груди, вынул свободной рукой из кармана деньги.
Схвативший деньги человек, мгновенно побежал по улице и скрылся за углом, а Сашка остался с этими облезлыми громкоголосыми часами. Он растерянно опустил их в пакет и с потяжелевшим стрекочущим пакетом спустился со ступеньки на тротуар и побрел к дому.
Мать смотрела в комнате телевизор, когда Сашка вошел в прихожую и захлопнул за собой дверь.
- Купил? - крикнула мать из комнаты, и тут же раздался выстрел в телевизоре.
- Да, - сказал Сашка.
- В кухне положи, на столе.
Сашка сел за стол в кухне, выложил на стол часы, пакет повесил на спинку стула. Часы стучали, бежала секундная стрелка.
- А у меня реклама, - вошла в кухню мать.
Сашка схватил часы, спрятал под стол, на колени.
- Что там у тебя? - спросила мать.
- Ничего.
- А где хлеб?
Молчание.
- Покажи.
Она взяла из его рук часы.
- Откуда этот кошмар?
- Купил.
- Где?
- Возле магазина тип один продал.
- А деньги где взял?
- У меня же были на хлеб.
- Вот как? И что мне теперь с ними делать? Есть, что ли, их вместо хлеба?
- Они время показывают.
- У нас что, часов дома нет? Или эти какое-то другое время показывают? Которое получше будет, чем наше? Иди и возврати часы этому типу, да не забудь про деньги, потому что без денег никто тебе хлеб не продаст, а я тебя за хлебом посылала!
- Мам, да его уж там нет, он убежал сразу!
- И правильно сделал!.. Ладно, не реви. Не реви, пожалуйста. В кухне у нас, и правда, нет часов. Пусть стоят. Только не здесь.
Она встала на цыпочки и водрузила часы на верх шкафчика, где стояли прозрачные цветные бутылки и вазочка.
- Ну вот. Пусть сверху глядят. Видишь, как стучат сердито. Ну, не реви, пойдем кино посмотрим, потом ужинать будем, полбуханки у нас еще есть, хватит на ужин, ладно. Пойдем.
- Я здесь посижу.
- Да будет тебе, пойдем, там хорошее кино, про сыщиков.
Мать смотрела кино, Сашка сидел в кухне, часы стучали сверху.
Сашка забрался на стул, дотянулся. Снимая часы, он задел вазу, она грохнулась о пол, и Сашка замер на стуле. Но мать не слышала, потому что в это время по телевизору взорвалась прямо в воздухе рухнувшая с моста машина. Сашка, постояв над осколками, сошел со стула.
Он тихонечко заглянул в комнату и, увидев, что мать увлечена продолжающейся автомобильной погоней (тормоза выли, выстрели грохотали, люди визжали), вернулся в кухню.
Собрал в ведро осколки. Сел за стол, взял часы, перевернул и увидел на обратной стороне ключ завода времени и ключ поворота стрелок, которые тут же опробовал; был и третий, неясного назначения ключ, который Сашка сначала хотел повернуть по часовой стрелке, но ключ повернулся только против.
С часами ничего не произошло, но из воздуха, уплотнившегося перед Сашкой, образовался вдруг человек. Вид он имел обыкновенный. Одет человек был в старенькие затрапезные джинсы, стоптанные сандалии на босу ногу, в клетчатую, порядочно выцветшую рубашку. Лицо у него было бледное, вытянутое, лоб казался большим из-за лысины. Указательный палец на правой руке был залеплен пластырем.
Сашка не закричал, не замахал руками, он молча таращился на возникшего. Человек выдвинул табурет из-под стола и сел наискось от Сашки.
- Чего желаете? - сказал он самым обыкновенным, скучным, как у продавца, голосом.
- В смысле? - прошептал Сашка.
- Вы меня вызывали, кажется.
- Как это?
- Ваши часы?
- Ну.
- Ключик вот этот поворачивали?
- Ну.
- Заказывайте.
- Чего?
- Если не надо ничего, то до свидания, - он приподнялся.
- Стойте, - остановил его Сашка. - Давайте... мороженое, что ли. И хлеб черный буханку, и сахару кило.
- Нет, уважаемый, - сказал человек, - этого я ничего не могу.
- А чего ж тогда?
- Я могу поправить ваше прошлое. Если вам что-то в вашем прошлом не нравится, могу устранить.
- Да? А вот я вазу разбил недавно, можно это устранить?
Человек закрыл глаза и стал шевелить губами, будто стихотворение припоминал. При этом человек терял плотность, становился прозрачным, невесомым. Сашка вдруг протянул руку, и рука легко прошла сквозь прозрачного человека, тут же, впрочем, исчезнувшего.
Сашка вскочил. Он был один в кухне. Слышался мужской голос из телевизора. Ваза стояла себе на верху шкафчика. Сашка бросился к ведру. Ни одного осколка. Сашка схватил часы, сел. Поднес к уху. Стучали они громко. Колупнул старую, в трещинах, краску на корпусе. И - повернул против часовой стрелки ключик.
Лишь только он повернул ключик, вошла мать.
- Реклама.
Она подошла к холодному чайнику на плите. Налила воды в стакан. За ее спиной из уплотнившегося воздуха образовался лысоватый человек в стоптанных сандалиях на босу ногу.
Мать, запрокинув голову, пила воду, человек садился на табуретку. Сашка сидел, вцепившись в будильник.
- Чего изволите? - сказал человек. И мать обернулась.
Увидев внезапно постороннего человека, она убрала стакан за спину, на тумбу у плиты, и вытерла ладонью мокрые губы.
Человек встал и сказал:
- Здравствуйте.
- Здравствуйте, - изумленно сказала мать.
- Это ко мне, - сказал Сашка. - Мы тут это... беседуем.
- Я вас не заметила, когда вошла.
- Меня часто не замечают, - печально сказал человек.
- Он... из соседнего подъезда.
- Очень приятно, - сказала мать, не сводя глаз с человека.
- Очень-очень приятно, - сказал человек.
- Ну, не буду вам мешать, - мать пристально взглянула на сына. - Когда освободишься, подойди ко мне.
- Хорошо.
И еще раз взглянув на них, мать вышла. Она уменьшила звук телевизора, так что стало почти совсем тихо.
- Ну-с, - человек сел за стол.
- Вот что, - зашептал Сашка. - В прошлом году я сломал ногу и поэтому не пошел на лыжах с ребятами. Они все ходили: и Петька, и Сережка, и Танька. Из-за того, что меня не было, Танька подружилась с Петькой, а раньше она дружила со мной. Мне наплевать, конечно, но можно сделать так, чтобы я не ломал ноги и пошел тогда с ними на лыжах?
Человек прикрыл глаза и зашевелил губами. Затем он открыл глаза и сказал:
- Если вычесть из прошлого ваш перелом, то очень многое изменится в настоящем. Во всяком случае, Таньки в нем не будет вовсе.
- Как это?
- Вы будете жить в другом доме, учиться в другой школе, ваша мать выйдет замуж.
- Как это?
- "Как это, как это..." Да вот так это. Вы пойдете на лыжах, ваша мать пойдет к подруге, у нее познакомится с человеком, вскоре выйдет за него замуж, и вы переедете к нему жить... Квартирка у него, - человек оглядел их, в общем-то, бедную кухню. - Получше вашей будет. Он вас машину выучит водить.
- У него машина? А какая?
- Увидите, если захотите. Только эта перемена вашего прошлого станет последней.
- Почему?
- Потому что этих часов у вас уже не будет.
- А помнить я буду все, что сейчас?
- Нет, конечно.
Сашка взял часы, как будто сильнее застучавшие в его руке. Посмотрел на печального человека.
- Да.
- Что "да"?
- Пусть. Пусть по-другому будет.
- Смотри-ка, - удивленно сказал человек и указал Сашке на черное окно за его спиной. Сашка тут же оглянулся, но ничего особенного не увидел и повернулся вновь к человеку, но того уже не было в кухне.
Машина была шикарная, "БМВ". За рулем сидел мужчина, мать сидела возле него, а Сашка сидел за ними, развалившись во все сиденье. Ход у машины был плавный.
Проезжали мимо стеклянного магазина. На крыльце у входа продавали мороженое.
- Мороженое, - сказал Сашка.
- Хочешь? - спросил мужчина и остановил машину.
Сашка отворил дверцу.
- Вам брать?
- Шоколадное, - сказала мать.
- Шоколадное, - сказал мужчина, улыбнулся матери и сказал Сашке: Деньги возьми.
- Да у меня есть еще.
И Сашка спокойно, ничуть не спеша, вышел из машины, захлопнул дверцу и направился к магазину. Когда он уже занес ногу на ступеньку, из тени появился вдруг жалкий человек: небритый, грязный, загорелый до черноты, в запахнутом пиджаке на голое тело.
- Мальчик, - остановил он Сашку. И вынул из внутреннего кармана пиджака сердито стучащие часы с круглым белым циферблатом под выпуклым стеклом.
- Идут, - сказал человек.
- Ну и что? - сказал Сашка.
- Могу подарить за деньги.
- Да я б и задаром такие не взял, - сказал Сашка и поднялся к мороженому.
Человек с часами ушел в тень.
Временное существование
Зима
Около десяти вечера. Конец ноября. Тает недавно выпавший снег. В темном воздухе - липкая морось. Над окраиной ВДНХ - бетонные перекрытия монорельсовой воздушной дороги. Она еще не действует. Ее опоры огорожены заборами. Держась к ним поближе, подальше от потока машин, идет мужчина с тяжелой сумкой на плече. Машины сверкают огнями, вздымают грязь.
Туман, гул, темень. Мужчина пробирается по грязи. По левую его руку высокий постамент, с которого снят памятник. Там, дальше, проспект Мира, полный машин. Мосты, развязки, многоэтажная столица, железная дорога... Небо над головой уже ночное, но в Москве оно никогда не гаснет, отражая огни большого города.
В ночном небе - отблески земного пламени.
Так думает человек, добравшись наконец-то до маленького, уютного "Макдоналдса", на месте которого стояла прежде автостанция. Дальние рейсовые автобусы по-прежнему берут здесь пассажиров.
Человек смотрит на часы. Ждать тридцать минут. В безветрии он закуривает.
Туман.
Он ни о чем не думает, смотрит на дым своей сигареты, на туман, растворяющий город. Вдруг ему приходит мысль о подарке. Он мог бы привезти какой-нибудь гостинец. Почему-то только сейчас он догадался. Но уже поздно. До автобуса двадцать минут. Ничего не поделаешь. Можно дойти до "Макдоналдса" но что там купишь, кулек картошки?
Из тумана - автобус.
Фары сверкнули и погасли. Дверь отворилась, люди стали подниматься.
Шофер пересчитал деньги. Закрыл дверь. Погасил свет в салоне.
В высоком кресле Павел Андреевич предался движению.
Летели, замирали на светофорах и в пробках, которые вдруг рассеивались в тумане. Набирали ход и шли без толчка, словно по масляному воздуху. И встречные огни машин проскакивали слева, под ними.
Шофер расплылся в кресле, и невозможно было вообразить, что он может поднять тяжелое тело, что может идти на собственных ногах по земле, сам по себе. Телом шофера представлялась не туша его в кресле, а весь автобус.
Павел Андреевич обмирал, когда автобус слишком уж разгонялся, как на взлетной полосе. Он не чувствовал ни толчка, ни рывка, когда скорость гасла, настолько точен был расчет шофера. Так только мысленно можно путешествовать. Или во сне.
Уже за полночь они свернули с пустой, будто остановившейся Ярославки на узкую проселочную дорогу. Она провела их сквозь спящую деревню, над которой горело несколько фонарей, затем - через лесок. И свет фар катился впереди волшебным клубком.
Лесок оборвался. Сразу за ним темнели коробки домов. Шлагбаум у переезда был поднят. Автобус остановился.
Павел Андреевич сошел первым. Он постоял, дождался, когда все ушли к своим домам, когда шофер закрыл дверь, развернул машину и уехал.
Рельсы блестели в электрическом свете. Холодало. В воздухе посверкивали ледяные искры. Павел Андреевич закурил. И если его видел кто-то из далекого темного окна, то думал, что ждет человек попутку к военному городку и вряд ли дождется в этот глухой час. И еще этот дальний наблюдатель - существующий или несуществующий? - мог заметить, что человек хотя и ждет, но без нетерпения. Наслаждается одиночеством, тишиной, по-настоящему темным, ночным небом, свежим загородным воздухом, легким морозцем.
Так оно и было. Все это Павел Андреевич чувствовал.
Отбросив окурок, он поднял с твердой, замерзшей земли сумку, закинул на плечо и пошел через переезд.
Неужели пешком? До городка, подумал бы наблюдатель.
Но сразу за переездом уже невидимый из окон Павел Андреевич взял вправо по мощенной широкими бетонными плитами дороге. Хрустел, проламывался под ногами тонкий ледок. И где-то, еще совсем далеко, гудел поезд.
Дорога вела к детприемнику или к детпропускнику, его называли так или иначе. Территория его была велика. Отгорожена кирпичной стеной, как средневековый город. Правда, с колючей проволокой по верху стены, с прожекторами и милицейской охраной, что отметало все поэтические сравнения из древней истории.
Свет прожекторов Павел Андреевич увидел издалека. Слышал он только свои шаги.
Под черным глазом видеокамеры Павел Андреевич нажал кнопку электрического звонка. Дверь отворилась через минуту. Пахнущий сонным теплом вооруженный охранник взял паспорт Павла Андреевича, сверил по журналу. Мирно тикали невидимые Павлу Андреевичу часы. Ручка шуршала по бумаге. Большая тень охранника забралась на потолок.
На экранах, перед которыми сидел и пил чай второй охранник, все было тихо. Ночь. Черные окна корпусов. Аллеи парка. Сверкание льдинок в воздухе. Бетонные плиты, на которых еще несколько минут назад стоял у входа Павел Андреевич.
Павел Андреевич шел аллеей, обсаженной кустами сирени. Ему навстречу бежала собака. В полной тишине слышались шаги Павла Андреевича да стук ее когтей. Она пробежала мимо, как призрак.
Дежурный в одноэтажном гостиничном корпусе смотрел телевизор. Он с неудовольствием оторвался от передачи и выдал Павлу Андреевичу ключи.
Если бы погасло вдруг электричество и наступила бы настоящая, первозданная тьма, если бы Павел Андреевич вдруг ослеп, он все равно дошел бы до своей комнаты. Он помнил дорогу к ней, не сказать, чтобы по запаху... В любом случае, по-звериному помнил, не рационально, не логически (пять шагов прямо, налево шесть...). Если и была логика в этой памяти, то логика сна.
Поворот ключа. Щелчок выключателя. Вспыхнувший под потолком свет.
Павел Андреевич увидел чистую комнатку. Свежим, нетронутым бельем пахнущую постель. Шкафчик. Стол с графином и опрокинутыми на поднос хрустально-чистыми стаканами. Пару стульев. Ни пылинки. Ни соринки.
На казенном столе стояла тарелка, прикрытая льняной салфеткой.
Павел Андреевич опустил сумку на пол. Стянул ботинки. Прошел к столу в протертых на пятках носках. Сел, расстегнул куртку. Снял шапку и кинул на постель.
Снег таял с ботинок и растекался лужицей у порога.
Павел Андреевич вытянул из-под куртки шарф и повесил на спинку стула. Посидел в полной неподвижности. Снял салфетку. Кладя ее на стол, он коснулся ледяной полированной поверхности.
