Читаем Мальчик, который умел летать онлайн бесплатно

1.

Как вы думаете: легко ли жить уродам? Ну да, да, я вас спрашиваю! Легко ли жить уродам, калекам, инвалидам, непохожим на других? Особенно если вам четырнадцать?

Молчите? Мимо проходите? Ну и валите!

Ненавижу их всех. Всех ненавижу!

Проходят мимо, а в глазах или жалость, или брезгливость. И взгляд отводят. Ну а чего останавливаться? Сидит пацан на грязной тряпке, рядом костыли валяются и надпись стоит "Помогите, на хлеб денег нет". Проходят, кидают в кепку мелочь, что на сдачу осталась, а в глаза не смотрят.

А я сижу. А куда я денусь.

Иногда подходит Леська-скрипачка, девчонка из перехода метро. Протягивает мне бутерброд с вареной колбасой, садится рядом. Сидим. Молчим. А чего делать-то?

Леська в переходе уже год играет, с тех пор как мать увезли в психушку. Отец, даром что мужик, работяга, спивается. А Леське всего одиннадцать, мелкая еще совсем, но работает. В день рублей триста сшибает, не меньше.

Она на своей пискле со струнами здорово играет, как артистка. Три года занималась, пока мать не свихнулась, а там бросила. Не до музыки было, наверное.

Территорию мы с ней поделили еще месяц назад, с тех пор, как я здесь появился. Ее место там, внизу, в переходе — и теплее, и дождь не мочит и народ топчется, а мое наверху, на ступеньках лестницы.

Вот и сейчас пришла. Села, устроилась поудобнее, протянула бутылку с колой. Я сделал глоток, отдал бутылку обратно.

— Тебя сегодня они заберут?

Я кивнул. А кто ж еще-то?

— А у меня отец сегодня уехал, хочешь, у меня переночуешь, — сказала, а сама боится, что я "да" скажу. Я хочу, конечно. Знаю, что у Леськи какая-никакая, а квартира, там кровать и еда есть.

Качаю головой. Зачем, если мелкая меня боится?

Она подергивает плечами, складывает скрипку и смычок в чехол и убегает домой.

В нашем "доме" я — самый старший. Дом — это заброшенное здание на улице Кирова. Не знаю кем он там был, этот Киров, но улица уж больно поганая. Прямо в центре города, вокзал недалеко, а трущобы трущобами. В нескольких разрушенных домах живем мы, мальчишки. В других — взрослые бомжи, в доме слева от нас — двое наркоманов. Что дальше, я не знаю.

СтаршОй у нас Валера. Ему, как и мне, четырнадцать. Он распределяет что кому делать, как зарабатывать, куда идти. Зуля — карманница, много денег приносит. Таня — проститутка. Ее отчим насиловал с первого класса, а потом она убежала. Два года кантовалась то тут, то там, а потом к нам прибилась. По ночам она с Валерой уходит, если клиентов нет. Денис и Рустам, два друга, воруют.

Один я ничего не могу: ни воровать, ни на скрипке играть, ни даже побираться. Прихода от меня почти нет — рублей сто может, в удачный день. Не больше. Ладно, хоть кормят.

Валера всем клички дает Он у нас "Шеф", быстроглазая ловкая Зуля "Белочка", Таня — "Рыжая" (и впрямь рыжая, красивая очень), Денька и Рустик "акробаты". А я вот "Квазимодо".

Горб у меня с рождения. А вот ходить я ходил, до пяти лет. А потом перестал. Так уж случилось.

На "Квазимодо" я не обижаюсь. А чего тут обижаться, урод — да. Калека — да. Зато честно говорят, в лицо, а не как эти, которые на улицах мимо проходят.

Ненавижу взрослых! Они всю жизнь детям ломают.

Валерка своего отца не знает. А у матери-алкашки сожителей было столько, что пальцев на руках не хватит пересчитать. Последний материн хахаль его бил, сильно бил. А Валерка боксом занимался, не выдержал, ответил… а потом, уже после больницы, собрал манатки и свалил. Говорит, что может и не ушел бы, да пока его били, мать стояла рядом со стаканом в руках и смотрела молча.

Боксом ему сейчас нельзя заниматься, и драться нельзя. После больницы Валерка начал замечать, что видит все хуже и хуже. Ему если по голове серьезно дать, ослепнет. Но он все равно дерется, чтобы нас защитить.

Рустам сбежал из детдома. Сказал, что уж лучше на улице, чем в карцере. Он маленький, как Леська, наверное, но очень юркий. Вместе с Денькой они налетают на улице на прохожих, сумки срывают. Особо часто так не побегаешь, запоминают. Да и место приходится менять.

Так и живем. Просто живем.

За мной приходят Валера и Таня. Денег в кепке сегодня всего ничего — полтинник мелочью. Рыжая морщится, как будто болит у нее что-то — ее бы воля, давно бы меня, дармоеда, выкинула. Валерка не дает.

Шеф помогает подняться, сует костыли в руки, сворачивает тряпку.

— Пошли.

Я кривлюсь. Это вы ходите, не я. Я уже и не помню как это — ходить.

От метро до Кирова здоровому человеку идти десять минут. Мне же почти сорок. Так что мы садимся в подъехавший трамвай. На взгляд тетки кондукторши в синем переднике Рыжая делает большие глаза:

— Мы только одну остановочку.

Пару раз нас выпроваживали, но обычно предпочитают не связываться. Чем мы хуже маленьких цыган, которые распевают суры, пока трамвай едет от одной остановки к другой? Да ничем. Даже не поем дурными голосами, и денег не просим.

Пока трамвай едет, я смотрю в пыльное, покрытое разводами грязи окно. Вот озеро посреди города, а это театр с фонтанами, а по другую сторону дороги университет и каналы. А стоит лишь завернуть чуть поглубже, и наша улица.

Я этот маршрут знаю наизусть. Каждый камень. Вот сейчас, на повороте, вагон чуть подпрыгнет, зазвенит, а потом снова пойдет ровно. А сразу после поворота будет рынок, большой такой. Почему его называют "Колхозным" я не знаю, так давно повелось. Там Белка с пацанами промышляют.

Кто-то дергает меня за локоть.

— Не спи, ворона, приехали уже, — зло шипит Таня. Трамвай, оказывается, стоит на остановке, и двери уже открылись.

В старом доме, где мы живем, сыро и мрачно. Электричество есть, как ни странно, его по всей улице так и не отключили, а вот ламп всего две. Одна у девчонок в "комнате", другая в общей.

Сегодня Белка принесла шашлык, вместе с шампуром. Говорит, что взяла у кавказцев в открытом кафе на рынке. "Взяла" — значит, украла, так бы не дали. Хотя, на рынке иногда нас подкармливают, кто списанную колбасу дает, кто фруктов. Но это не мне — Белке, Рустику, Денису, но не нам троим. Валера с Рыжей почти взрослые, а я там не появляюсь. Однажды пошел, а попался цыганам. Избили.

Шашлык был недожаренный, с кровью, но вкусный. Я съел кусок, потянулся было за вторым, но передумал. Танькин взгляд остановил.

— Заработал бы сначала! Зулю чуть не поймали, Денис весь день сегодня бегал, а ты только жрешь!

Злится на меня. Правильно злится. Я и впрямь у всех на шее сижу, толка от меня никакого.

Только вот Шеф почему-то вмешивается:

— Робя, всем хватает? Никто с голода не мрет? — народ кивает. Валерка кладет мне мясо на пластиковую тарелку, — Рыжая, еще раз услышу про дармоедство, выкину отсюда на х… У нас все поровну едят. И поровну работают. Если кому непонятно, тот может катиться куда подальше.

Танька вскидывается, но молчит.

Мы вместе не только потому что живем в одном доме. Мы вроде семьи, по-своему, конечно, но вроде семьи. А без семьи остаться снова — это страшно и для Рыжей, и для всех остальных.

Вечерами заняться нечем.

Рыжая уходит на "работу". Белка, Валера и мелкие сидят на одеяле, играют в карты и пьют "Красный восток", самое дешевое пиво. Денька раньше клей нюхал, не всерьез, но постоянно. Шеф увидел, чуть не убил на месте. Теперь не нюхает. Страдает, но держится — иначе снова, на улицу. В одиночку не выживешь, а в других компаниях так защищать уже не будут.

Белка замечает мой взгляд, протягивает бутылку:

— Будешь?

Утвердительно киваю. Пиво теплое, противное. Делаю еще два больших глотка, отдаю Зуле обратно.

Пацаны вовсю жульничают, но и Валерка и Зуля этого навроде и не замечают, только улыбаются. Жду когда мелких припечатают по полной, и вот уже вроде все готово, Белка вытаскивает из загашника козырей, да только врывается, сбивая замки, Танька.

— Менты! Валим, быстро!

И сразу визг, ор, пацанва быстро бросает карты, хватает нужное, Зуля копошится у своих вещей, у нее там игрушка-медвежонок, материн подарок, она без него никуда, Валерка сразу как-то собирается, становится выше ростом.

А я пытаюсь встать и падаю.

Валерка сует костыли мне в руки, поднимает:

— Давай, Квазимодо, времени нет на сопли. Погнали!

Мелкие отдирают от окна прибитую картонку и, недолго думая, спрыгивают вниз, Зуля прошмыгивает за ними. Мы втроем подходим к окну: там, на улице, уже темнеет, сумерки. Самое время для облавы.

Дверь в дом уже открывается, слышно голоса, ругань.

— Прыгай, — кричит на меня Рыжая. А я не могу. Высоко и темно. И страшно, — Твою мать, если из-за тебя всех поймают…

Я смотрю на Валерку. Тяжело ему сейчас. Он и оставить меня не может, и понимает, что даже если я прыгну, их со мной быстро догонят.

Отхожу от окна.

— Придурок, — шепчет Валерка, — Быстро лезь!

Качаю головой.

Идите, ну. Чего встали?

Шеф наконец понимает, молча подсаживает на подоконник Таню, а вслед за ней прыгает и сам.

Дверь открывается в ту же минуту. Только в комнате уже никого: только я, опирающийся об стену, чтобы не упасть, россыпь карт на дырявом клетчатом одеяле и опрокинутая Рустиком полторашка пива.

Милицейский пазик едет к отделению. Пойманных в нем всего восемь — две девчонки лет двенадцати и пацаны. Троих цыганят менты отпустили сразу: с их семьями связываться — гиблое дело. Знакомых нет. Да их и вообще нет, особо-то.

В отделении сидим тихо. Если через три часа родители не приедут, то всех передадут в приют. А пока записывают фамилии, пытаются разговорить. Зачем?

— Безмерных Антон, — называет имя взрослая уже женщина в милицейской форме, капитан. Белобрысый пацан лет двенадцати, который напротив меня сидел, поднимает глаза, — Мать за тобой приехала, на выход.

Взгляд у пацана становится тоскливым. Странно. Те, кого родители забирают, радоваться должны.

Антон Безмерных ловит мой взгляд, оскаливается:

— Че смотришь, урод! Иди в…!

Я покрепче цепляюсь в свои костыли. Урод, да. Знаю. В курсе уже.

Его уводят. Девчонок увозят в КВД, еще за троими приезжают родственники. Остаюсь я и парнишка моих лет, то ли торчок, то ли токсикоман. Хотя, руки вроде чистые. Только глаза ненормальные. Странные глаза. И одет в хорошие чистые джинсы и футболку.

— Значит, тебя зовут Тимур Акчурин? — переспрашивает тетка-капитан парнишку. Он весело кивает:

— Именно.

Капитан записывает данные в какую-то тетрадь, а я начинаю наблюдать за ним внимательней. Зовут его как угодно, только не Тимуром Акчуриным.

— Год рождения?

— Девяносто шестой, двадцать седьмое мая.

Нет, я старше. Почти на год. А выгляжу младше, наверное.

— Родители есть?

— Конечно, не в капусте нашли, — продолжает веселиться паренек, — Акчурина Тамара Ахметовна, Акчурин Равиль Анварович.

Милиционерша вдруг откладывает ручку и стремительно набирает на мобильнике чей-то номер.

— Шарипов, это я. Как фамилия пассажиров того такси, в которое на той неделе возле Икеи "паджеро" врезался?

Кто-то что-то отвечает ей, и лицо, до этого отстраненное, вдруг становится человеческим.

— Акчурины? Уверен? Да, спасибо, Ринат. Да, увидимся. Я позвоню, если что.

Она медленно нажимает на мобильнике кнопку и поворачивается к нам. Тимур вдруг вскакивает и с грохотом кидает на пол стул.

— Тимур, я все понимаю, — начинает капитан, — Мы позвоним твоим родственникам, чтобы тебя забрали, только телефон мне дай пожалуйста! И…и успокойся, пожалуйста!

— Ни х… вы не понимаете! Не троньте меня!

Он смахивает с ближайшего стола бумаги, кидает на пол вазу с пластмассовыми цветами, и уже никакого веселья не видно.

У него красное лицо и такие сумасшедшие глаза, что капитан не лезет к нему с утешениями, только пытается успокоить.

— Тимур, сядь пожалуйста. Все будет хорошо.

— Ничего хорошо не будет! Их убили! — его трясет.

Из коридора на шум сбегается человека три в форме. Сейчас быстро успокоят…чисто по-ментовски.

Все становится ясно. Мне его жаль. Я поднимаю костыли и, тяжело опираясь, встаю со старого, обитого дермантином стула, и становлюсь рядом.

Перекошенное гримасой истерики лицо становится удивленным. Так-то…

Высвобождаю правую руку из костыля, нажимаю ему на плечо и заставляю сесть на стул. Руки у меня сильные, не то что ноги. Садится.

Теперь он просто плачет.

Менты уходят, прикрыв дверь. Тетка-капитан садится рядом и впервые за весь вечер смотрит мне в глаза. Без жалости. С благодарностью.

Капитан выходит куда-то, оставив вместо себя девушку в гражданском. Она не смотрит на нас — сидит, уткнувшись в телефон, набирает смски.

Тимур поднимает заплаканные глаза. Наверное, они серые, только сейчас не поймешь. Ночь уже, и освещение плохое. Рассматриваю. Рослый, выше Валерки. Только лицо худое. Как будто болел или что-то такое. Или родители умерли, например.

— Ты кто? — голос у него надтреснутый после плача.

А по мне что, непонятно. Урод, калека.

Но я молчу.

— Ты вообще говорить умеешь? А понимаешь?

Пожимаю плечами. Почему если человек молчит, его дураком сразу считают?

— Умею. Понимаю.

Он меня долго рассматривает. Я даже знаю, как выгляжу со стороны, видел в окне трамвая сегодня. Серый разодранный свитер, грязные джинсы, порванные ботинки. А мне то что? Все равно не хожу. На спине горб. Рядом старые, слишком высокие мне, костыли.

— Тимур, — называется он и протягивает руку.

— Кир, — отвечаю я.

Он уточняет:

— Кирилл?

И снова смеряет меня взглядом. Неужели, мол, у этого уродца такое простое человеческое имя…

Я повторяю негромко:

— Кир!

— А у тебя что…стряслось?

Рассказывать долго и неинтересно. Тем более, что девушка за столом, кажется, наконец отправила свое сообщение и теперь решила послушать разговор. Просто пожимаю плечами и рассматриваю стены кабинета.

Я в отделении на Япеева первый раз. Тут оказывается уютно. Обои, картинки на стенах, вазы на столах.

В кабинет входит капитан с пакетом из "Пятерочки".

— Мальчишки, есть хотите? Тимур, за тобой сестра двоюродная приедет, звонила.

Тот кивает:

— Хорошо.

А радости в глазах нет.

Капитан достает из пакета сок, пирожки, виноград.

— Садитесь и ешьте, вам двоим тут всю ночь куковать. Спать на диванах будете в гостевой. Ладно, с одним разобрались, а с тобой, молодой человек, что делать, я не знаю. Больницы тебя не берут, а в приют отправлять толку нет, опять исчезнешь.

Тимур, начавший было есть, отрывается от пирожка и смотрит на меня с каким-то опасением.

Не заразно, хочу сказать я. Но молчу.

Пирожки вкусные, сок тоже. Мы наедаемся до отвала, пока милиционерша отзванивается домой. Девушка с телефоном уходит, остаемся мы втроем.

— Ну всё, молодые люди, спать.

В комнате отдыха стоят два дивана. Тимур сходу падает на один из них, скидывает обувь и не шевелится. Я стою у двери.

— Ты чего?

— Ничего.

Сажусь на диван, аккуратно складываю костыли на полу и перекидываю ноги. Усталость наваливается разом и прибивает к кожаной поверхности старого скрипучего дивана.

Капитан выключает свет и закрывает дверь. На ключ.

В комнате душно. За окном жаркая июньская ночь, дождя не было уже неделю. Жара давит, и уснуть не получается.