Читаем Мальчик Юра онлайн бесплатно

Летом прошлого года в «Аврору» зашел американец, который предложил нам рассказ, написанный по-русски и, мало того, на питерскую, «василеостровскую» тему.

Из разговора выяснилось: Джордж Мещерский родился на острове Антигони, рядом со Стамбулом, в семье русских беженцев. Приемный отец вывез его с матерью в Россию — сначала в Астрахань, а потом в Ленинград, где отец директорствовал на заводе «Политкаторжанин» (после 1937 года — Витаминный). После блокады молодой Мещерский несколько лет работал в цирке, затем много учился: на биофаке ЛГУ, в Институте имени Лесгафта и заочно — в Институте имени Репина.

Последние шестнадцать лет Джордж Мещерский живет в Соединенных Штатах, в Нью-Йорке. Содержит офис по обслуживанию дорогих отелей. Пишет для русских и американских газет и журналов о буддийской бронзе и нефрите.

Своеобразие взгляда американца Джорджа Мещерского на город своей юности побудило нас предложить его рассказ вниманию читателей «Авроры»: когда сердца людей, живущих на разных континентах, соединены некими духовными нитями, это всегда обнадеживает.

Утром, после кофе, он, как обычно, просматривал газеты. Это было как бы разминкой перед рабочим — нет, не рабочим, а, скорее, творческим — днем.

Джордж Дж. Мещерски «делал свои деньги на жизнь» не выходя из дома. После одиннадцати дня его телефон, по его словам, нагревался. Джордж звонил на аукционы «Кристи» и «Сотби», звонил в какую-то занюханную «Любин гэлери». Ему звонили — с предложениями — мелкие артдилеры[1], православные священники, богатые собиратели предметов искусств, эксперт по резному нефриту китаянка Агата, пустомели и бездельники, доктора философии, новые эмигранты из России, чудотворцы с «электрическими руками» (этих он боялся: приставучие!). Прижимая телефонную трубку плечом к уху, он листал энциклопедии, каталоги аукционов, журналы. Отвечал на вопросы. Связывал такого-то с таким-то.

Но это — после одиннадцати дня.

Утром же, после кофе, он просматривал газеты.

В этот день вместо солидной «Таймс» или жлобоватой и склочной «Ньюс» швейцар вынул из его ящика «Вилладж Нойс». Видно, по ошибке попала. Левацкая такая газетенка. Остропроблемная и зудливая. Может ли гомосексуалист-священник Бенджамин Красавец пасти свою паству в епископальной церкви на Лонг Айленде? Сколько миллионов обязан выделить своей жене при разводе миллионер Доналд Трамп? Жена Трампа, в прошлом учительница физкультуры из светлого города Праги, требовала двадцать миллионов, имение в Коннектикуте, яхту и еще кое-какую мелочишку. Муж Доналд просил скостить, ссылаясь на материальные трудности. Газета печатает мнения по этому поводу — домохозяек, парикмахера, школьников, инвалидов войны.

На последней странице — объявления. Одно привлекло внимание Джорджа:

Телефон и адрес. Где-то в Нижнем Манхаттане. Не очень далеко.

«Детство, — подумал Мещерски. — Васильевский остров… Графские дома… Старушки-француженки, бывшие гувернантки, гуляют по парку у Французского дома… 12-я линия… Завод „Политкаторжанин“…»

Он посмотрел на стенку, где — рядом с русскими миниатюрами XIX века и раскрашенными гравюрами Санкт-Петербурга работы Валериани[2] и российских мастеров, гравировавших по рисункам его подмастерья Михайлы Махаева[3] (опять-таки — Васильевский остров!) — висела увеличенная фотография девочки.

Самая обыкновенная довоенная ленинградская девочка. Платье ниже колен, чулочки «в резиночку», косички-бантики, чуть раскосые глаза. Сжимающее сердце чудо на стене: Нора Лазарева. Сквозь кофейную сепию старой фотографии Джордж словно бы видел голубые глаза девочки, ее школьное — вероятно, много раз стиранное — полушерстяное платьице.

Если бы она жила сейчас, была бы немолодая, может быть, толстая тетка…

Он запрещал себе об этом думать.

Еще тяжелее было представлять ее умирающей от голода рядом с остывшей печкой-буржуйкой.

Каждую ночь, засыпая, он молился за упокой души Норы Лазаревой, погибшей в блокаду в свои четырнадцать лет.

Да, он понимал, что объявление идиотское и для идиотов, но позвонил — и поехал в Нижний Манхаттан.

Проклиная нью-йоркскую нумерацию домов, он нашел эту обшарпанную гостиницу. В вестибюле от прежней роскоши осталась только мраморная лестница с мраморными перилами.

Швейцар-пуэрториканец в фантастической униформе колумбийского генерала (впрочем, довольно грязной и с оборванными пуговицами) объяснил ему, что офис находится на четырнадцатом этаже, налево.

Лифт со скрежетом поднял его. Дверь была свежепокрашена по старой краске. На ней — две сияющие латунные накладки с каллиграфическими гравированными надписями. На верхней:

На нижней:

Джордж постучал и вошел. Офис представлял собою угловую комнату в одно большое окно с видом на задворки сквозь мутное стекло. Прямо у окна стоял письменный стол потертого красного дерева с намеком на стиль чиппендейл[5] и такое же кресло с высокой спинкой. В кресле сидел господин, лица которого Джордж рассмотреть не мог, ибо тот сидел спиной к свету. Человек за столом поприветствовал Джорджа, помахав ему рукой и тем самым дав понять ему, что он заметил визитера, но просит его немного подождать. Джордж сел в угловое кресло и принялся рассматривать один из журналов, уютной кучкой лежавших на стеклянном столике.

Мистер Джереми Лоустон продолжал разговор с ранее явившимся к нему посетителем — восточного вида человеком в нескладно сидящем костюме. Президент говорил с ним на каком-то непонятном языке.

Журнал быстро наскучил Джорджу — и он начал исподволь рассматривать президента Лоустона. Одет тот был странно даже по американским стандартам. Из-под стола высовывались его ноги в кроссовках «нью-баланс». Носки грубой деревенской шерсти. Мятый дорогой пиджак из харрис-твида. Дешевая и старомодная рубашка без галстука. Клочковатая рыжая борода и усы. Золотые очки «кортье». Когда Лоустон протянул посетителю папку, Джордж заметил на его руке характерный голубой циферблат часов «патек-филипп» в белом золоте.

Ошибиться было невозможно: обнищавший миллионер — или безразличный к своей одежде человек с большими деньгами. Нью-Йорк — странный город.

Посетитель встал и, прижимая обе руки к сердцу, начал кланяться, пятясь к двери, которая и закрылась за ним.

— Мистер Мещерски? — президент привстал и протянул Джорджу руку. — Чем могу быть вам полезен? Присаживайтесь ближе, — и вдруг — на чистом русском, даже с вологодским оканьем: — Объявлением нашим заинтересовались?

— Вы догадались, что я русский, по фамилии? — улыбнулся Джордж.

— По акценту. Когда вы звонили по телефону, договариваясь о встрече. Русский железобетонный акцент неистребим. Хоть сто лет в Америке проживите, от акцента не избавитесь.

— А сами вы, извините за любопытство, на каком языке говорили только что с этим господином? — спросил Мещерски.

— На арамейском. На старом добром арамейском языке. Я и диссертацию свою защищал по сравнительной фонетике арамейского и древнегреческого языков. С оппонентами, как говорят в России, было туго… О’кей, — произнес после паузы Джереми Лоустон, — перейдем на английский. О вашей поездке. Она будет бесплатной: все затраты корпорация «Ностальгия» берет на себя. Поощрение нового вида туризма — как бесплатные сигареты или шоколад новой марки. Видели, как девушки раздают на углах Пятой авеню? Более того, до подписания контракта вы можете поторговаться и даже выбить из нас некоторую сумму денег. Скажем, за использование вас в опытных целях. Ну, вроде гвинейской свинки. Русские еще называют ее «морской свинкой»… Будете торговаться?

— Нет, не буду, — ответил Джордж. — Выкладывайте ваши условия.

— Ну, во-первых, мы не несем ответственности за возможные последствия ваших эмоциональных стрессов. Во-вторых, за вами будет вестись наблюдение. Неназойливое — с целью подстраховать вас. Некий Вергилий будет сопровождать вас на всех кругах. Вам будет трудно — психологически трудно. Даже — в мелочах. Вы ведь не забыли: тридцатые годы. Полное отсутствие элементарной, но привычной для нас гигиены. Люди в те времена мыли тело раз в неделю. Неделями ходили, а по ночам и спали в грязном, пропотевшем нательном белье. Извините за подробности, подтирались в сортире скомканной газетой. Женщины пахли отнюдь не «шанелью». Ели обильно, но зелень видели лишь несколько месяцев в году. Привычный авитаминоз… Вам трудно будет в той жизни любить своих родителей, друзей по школе, самую школу. Вам будет трудно в роли подростка, — и вдруг, переходя на русский, с какой-то извозчицкой интонацией: — Подумали бы сначала, господин хороший…

Примерно через полчаса они подписали контракт, включавший в себя семьдесят четыре пункта.

Совершенно разбитый, Джордж поймал на углу такси. Желтая машина довезла его до угла Сорок второй стрит и Второй авеню. Первое, что он сделал, войдя в квартиру, — взял в руки «Вилладж Нойс» и еще раз просмотрел последнюю страницу, отдел объявлений. Он прочел:

Телефон и адрес. Где-то в Нижнем Манхаттане. Не очень далеко.

Было и еще много других объявлений.

Но того объявления не было.

Не было…

Школа была сущей мукой.

Мотяша, толстая молодая домработница, будила его. За окнами стояла глухая темень. Хрипло гудели заводские гудки.

Десятилетний мальчик не любил эти ранние вставания с мокрыми от дождя стеклами и мутными отблесками уличных фонарей.

Но больше всего он не любил и боялся школы. Мерзостный класс со смешанными запахами хлорки, дурных чернил и небрежно мытых с утра детских тел. Одного в школу его не пускали, а в сопровождении кустодиевской Мотяши ходить было стыдно. Мотяша, белотелая деревенская развратница, водила его в школу «за ручку»: так приказала мама, Лидия Владимировна.

Надо вставать. Оттаивая, плакала сиротскими слезами вязанка дров на медном листе у кафельной печки: из-за сырости директорскую квартиру решили протопить раньше, чем обычно.

Мальчику не хотелось подниматься по скрипучей лестнице на второй этаж в общий туалет. Занимать очередь. Потом мыться, вдыхая ужасные запахи человеческих испражнений… Он пописал в горшок. Почистил зубы и ополоснул лицо у рукомойника-мойдодыра на кухне. Эти «вафельные» полотенца…

Сам дом был замечательный.

Голубой деревянный особняк выходил фасадом на мощенную булыжником 12-ю линию Васильевского острова между Средним и Малым проспектами. Дом построил некогда веселый шоколадный фабрикант Жорж Борман. Поставщик двора Его Императорского Величества.

Этот дом мальчик Юра не забудет до конца своих дней.

Два резных деревянных сфинкса кокетливо поддерживали лавровый венок, обрамлявший овальное окно чердака под крышей, окруженной строем точеных балясин — поздний ампир. Ампир во время чумы — предвоенной и военной. Дом построили перед самым концом мирного времени. Мирное время кончилось в роковом 1914-м.

После революции завод, протянувшийся за домом до 11-й линии, и сам дом отдали бывшим политкаторжанам.

Дом заселили заводскими служащими. Первый этаж — директорская квартира (без туалета), большая комната заводского бухгалтера Зайцева с женой. Старорежимно благообразный Зайцев курил трубку с ароматным табаком. Жена его — бывшая «дама из хорошего общества» — разводила на подоконниках экзотические растения, цветы. Иногда она музицировала. Садилась за рояль — и Юра пел модный тогда романс Оскара Строка:

Второй этаж заполняла всяческая политкаторжанская шелупень, а вместе с нею и просто скобари — выходцы из псковских деревень. И еще — размножающаяся за счет вновь появляющихся рахитичных детей семья Дворяновых, а также какие-то Брумеры из Бобруйска, Медущенки из-под Полтавы и безродный Хона Дворсон.

Сонная Мотяша надела после завтрака на Юру тулупчик-поддевку, и они вышли через заводскую проходную на улицу…

С Мотяшей у него были особенные отношения.

Несколько лет тому назад мама, Лидия Владимировна, выписала ее из голодного колхоза. Тощая и испуганная городом двадцатилетняя деревенская девка откормилась и обзавелась свекольно-красными щеками и задом, про который бухгалтер Зайцев говорил, что на него можно ставить самовар с чашками.

Работы по дому у Мотяши было немного. К тому времени, когда Юра возвращался из школы, ей практически делать оставалось нечего. Они вместе обедали, после чего Мотяшины глаза соловели — и она говорила всегда одно и то же:

— Отчего солдат гладок? Поел — и набок!

Она заталкивала мальчика на большой ковровый диван. Приваливалась к Юре — и он чувствовал сквозь ситцевый халат тяжесть ее тугих грудей, живота. Мотяшины ладони и пальцы были удивительно мягки. Она играла с ним «в петушка». Раблезианская игра… Вероятно, Мотяша была девственницей. Много раз прижимала она его бедра к своему влажному лону. Что-то было. Но вонища! До конца перебороть омерзение к запахам Юра не мог ни раньше, ни теперь…

На улице светало. Громадные кони-битюги, запряженные в платформы на резиновых шинах, завозили в ворота завода горы плетеных корзин с мороженой до окаменения клюквой. Из клюквы выпаривали экстракт, который продавали в Америку.

Над проходной завода вывесили флаг. Красный с черной каймой. Такие же красно-черные, поникшие под дождем флаги висели на всех домах вдоль линии. Дворник Еремей, приятель Юры, в белом фартуке и с метлой, сказал, что убили Кирова. Бывшего «мальчика из Уржума».

Еще сказал Еремей: «Отцы наши грешили: их уже нет, а мы несем наказание за беззакония их»[6].

Волна наказаний за «грехи отцов» приближалась.