Читаем Максимы онлайн бесплатно

Вот портрет человеческого сердца, который я предлагаю читателю под титлом «Размышления или моральные максимы». Он рискует приглянуться не всем, ибо в нем, может статься, найдут много сходства и мало лести. Похоже, что живописец не имел намерения выставлять свое творение, и оно по сей день оставалось бы запертым в кабинете, когда бы по рукам не ходил его дурной список, некоторое время назад добравшийся до Голландии, что и побудило одного из друзей автора снабдить меня другим, по его словам, полностью отвечающим оригиналу; но сколь ни был он точен, вряд ли ему удастся избежать порицаний иных персон, не терпящих, чтобы кто-то вникал в глубь их сердец, и почитающих себя вправе препятствовать знанию других, ибо в них нет желания познать самих себя. Что говорить, в этих «Максимах» содержатся такие истины, свыкнуться с которыми человеческой гордыне весьма трудно, и почти не может быть, чтобы она против них не восстала или чтобы они не навлекли на себя осуждение недовольных. Для последних я помещаю здесь письмо, мне данное; оно писано после появления рукописи, когда каждый хотел высказать свое мнение по ее поводу. Мне кажется, оно достаточно отвечает на основные возражения, вызываемые «Размышлениями», и разъясняет взгляды их автора. Кроме того, из него видно, что их содержание – сжатое изложение морали, согласной с мнением многих отцов церкви, а посему автор имел все основания полагать, что невозможно сбиться с пути, идя вослед таким поводырям, и что нельзя ему воспретить рассуждать о человеке так же, как рассуждали они. Но если почтение к ним не станет преградой для недовольства критиков, если их не смутит, что, осуждая эту книгу, они осудят мнение сих великих мужей, то я прошу читателя не следовать их примеру, не давать первому порыву сердца увлечь за собой дух и, насколько возможно, не позволять себялюбию влиять на его суждение; ведь если он станет сверяться с этим чувством, от него трудно ждать благосклонности к «Максимам»: поскольку себялюбие там представлено развратителем разума, оно не преминет восстановить его против них. Но следует иметь в виду, что подобное предубеждение – лишь доказательство их правоты, и убедить себя, что более всего об истинности «Размышлений» свидетельствует горячность и казуистика их противников. Действительно, любому здравомыслящему человеку трудно будет поверить, что их гонители имеют какие-либо резоны, помимо тайной заинтересованности, гордыни и себялюбия. Одним словом, читателю хорошо бы внушить себе, что ни одна из максим к нему не относится, и, хоть может показаться, что они содержат все общие истины, он – единственное из них исключение; поручусь, что тогда он первый будет готов под ними подписаться и посчитает, что они не так уж суровы к человеческому сердцу. Вот все, что я имею сказать об этом сочинении в целом. Что касается того, как оно могло быть организовано, то было бы желательно, чтобы перед каждой максимой был обозначен ее предмет и чтобы они располагались в большем порядке; но для этого бы пришлось все переставить в данном мне списке; а так как многие максимы посвящены одной материи, то я поступил так, как мне советовали, и составил указатель, чтобы было удобней их отыскать.

Нередко то, что мы принимаем за добродетели, есть совокупность различных действий и интересов, сведенных вместе фортуной или нашей собственной предприимчивостью: случается, что не целомудрие делает женщин целомудренными и не доблесть придает мужчинам доблести.

Нет более великого льстеца, чем себялюбие.

Несмотря на все открытия в краю себялюбия, там остается немало неизведанных земель.

Себялюбие расторопней самых расторопных в мире.

Продолжительность наших страстей зависит от нас не более, чем продолжительность нашего существования.

Страсть часто делает человека бойкого дураком, а самых глупых – бойкими.

Эти великие и славные деяния, ослепительные подвиги, которые политики изображают следствием великих замыслов, обыкновенно зависят от свойств характера и страстей. Так, война между Августом и Антонием, которую объясняют их честолюбивым стремлением к господству над миром, была, возможно, одним из проявлений ревности.

Страсти – единственные ораторы, которым дано всегда убеждать: в них есть некое природное мастерство, чьи законы безупречны. Поэтому человек неискушенный, но страстный, убеждает лучше равнодушного краснобая.

Страсти несправедливы и небескорыстны, поэтому следовать им опасно и опасаться их следует даже тогда, когда они кажутся умеренными.

Человеческое сердце беспрестанно порождает страсти, так что падение одной – почти всегда возвышение другой.

Нередко страсти порождают собственную противоположность: скупость может привести к расточительности, а расточительность – к скупости; люди проявляют стойкость по слабости и отвагу из трусости.

Как ни упрятывай страсти за внешним благочестием и добродетельностью, их неизменно видно сквозь завесу.

Для нашего самолюбия куда несносней осуждение наших вкусов, нежели убеждений.

Людям не только свойственно забывать благодеяния и обиды, они ненавидят тех, кому обязаны, и не держат зла на обидчиков. Воздать за добро и отомстить за зло кажется им кабалой, с которой трудно смириться.

Милосердие государей – часто всего лишь умелый способ снискать народную любовь.

Милосердие было возведено в добродетель, однако порой оно вызвано тщеславием, иногда ленью, часто страхом и почти всегда и тем, и другим, и третьим.

Умеренность счастливых кроется в спокойном расположении духа, которое приносит удача.

Умеренность – страх зависти или презрения, которые становятся уделом тех, кто опьянен удачей; или суетное желание покрасоваться силой духа; а в людях, высоко вознесшихся, – желание казаться выше собственного успеха.

Нам всем хватает сил, чтобы выносить чужие несчастья.

Невозмутимость мудрых – не более чем умение замыкать волнения в сердце.

Осужденные на казнь порой остаются невозмутимы и выказывают презрение к смерти, однако это – свидетельство страха посмотреть ей прямо в лицо. Можно сказать, что для их духа эта невозмутимость и презрение – то же, что повязка для глаз.

Философия без труда берет верх над бедами минувшими и грядущими, но горести нынешние побеждают философию.

Немногие знают смерть. Обычно с ней мирятся не обдуманно, а по глупости и в силу обычая; в большинстве же своем люди умирают потому, что от смерти нельзя воздержаться.

Когда великих сокрушают длительные невзгоды, делается ясно, что их питала сила честолюбия, а отнюдь не величие души, и что, за вычетом гигантского тщеславия, герои – те же люди.

Благосклонность фортуны требует большей добродетели, нежели ее враждебность.

Ни солнце, ни смерть не допускают долгого взгляда.

Люди нередко похваляются даже самыми преступными страстями, однако зависть – страсть малодушная и постыдная, в которой никто не решится признаться.

Ревность в чем-то оправданна и справедлива, ибо это – стремление уберечь нашу собственность или то, что мы таковой считаем, а зависть – бешеное озлобление против чужого достояния.

Чинимое нами зло приносит нам не столько ненависти и преследований, как наши добрые качества.

В нас больше силы, нежели воли: нередко, почитая что-то невозможным, мы просто пытаемся оправдаться в собственных глазах.

Когда бы мы не имели недостатков, нам не было бы столь радостно подмечать их у ближних.

Ревность питают сомнения; она превращается в бешенство или исчезает, как только сомнения переходят в уверенность.

Гордыня никогда не бывает внакладе и не терпит убытков, даже отрешившись от тщеславия.

Не имей мы собственной гордыни, не приходилось бы сетовать на чужую.

Все люди равны в своей гордыне, разнятся лишь средства и способы ее проявления.

Природа, в заботе о нашем благополучии столь мудро устроившая наши телесные органы, еще наделила нас гордыней – по-видимому, чтобы избавить от мучительного сознания нашего несовершенства.

В наших предостережениях людям оступившимся больше гордыни, нежели доброты; мы отчитываем их не столько затем, чтобы исправить, сколько затем, чтобы убедить в своей праведности.

Мы даем обещания, сообразуясь с собственными надеждами, а исполняем их, сообразуясь с собственными страхами.

Интерес говорит на всех языках и надевает любые личины, в том числе и незаинтересованности.

Иных интерес ослепляет, другим служит путеводным светом.

Слишком усердные в малом обычно утрачивают способность к великому.

У нас не довольно сил, чтобы вполне следовать собственному разуму.

Человек нередко считает, что управляет собой, меж тем как что-то управляет им; и пока умом он стремится к одной цели, сердце незаметно увлекает его к другой.

Сила и слабость духа – выражения неудачные: речь всего лишь идет о хорошем или дурном устройстве телесных органов.

Прихоти нашего нрава куда причудливее капризов судьбы.

Привязанность или безразличие философов к жизни – не более чем разные пристрастия их себялюбия, спорить о которых так же не стоит, как о пристрастиях в еде или в выборе цветов.

Наше расположение духа предрешает ценность всех даров фортуны.

Отрада не в вещах, а в пристрастиях: мы счастливы, обладая тем, что любо нам, а отнюдь не тем, что находят привлекательным другие.

Мы не бываем ни столь счастливы, ни столь несчастливы, как нам представляется.

Те, кто убежден в собственных достоинствах, почитают необходимым казаться несчастными, дабы внушить себе и всем остальным, что удостоены гонений судьбы.

Ничто не должно так умалять наше довольство собой, нежели сознание, что сейчас мы порицаем то, что в другое время одобряли.

Сколь ни были бы розны жребии, существует некая взвешенность благ и бед, их уравнивающая.

Как ни была бы благосклонна природа, героев она создает не в одиночку, но лишь совокупно с фортуной.

Презрение к богатству философов – тайное стремление поквитаться с несправедливой судьбой, пренебрегая тем, чего она их лишила; так они оберегали себя от унизительного влияния бедности; так, окольным путем, они достигали почета, которого им было не дано добиться богатством.

Ненависть к фаворитам есть, в сущности, любовь к фавору. Выказывая презрение к тем, кто его имеет, мы умягчаем и утишаем свою досаду на его отсутствие; мы отказываемся преклониться перед ними, ибо не имеем возможности вырвать у них то, что им приносит всеобщее поклонение.

Чтобы завоевать положение в обществе, приходится идти на все, дабы показать, что оно уже нами завоевано.

Людей прельщает величие собственных деяний, которые, однако, чаще всего объясняются не великими замыслами, а случайностью.

Похоже, что у наших поступков есть свои счастливые и несчастливые звезды, которым они обязаны львиной долей похвал или порицаний, им достающихся.

Не бывает случаев ни до такой степени несчастливых, чтобы люди предприимчивые не извлекли бы из них выгоды, ни до такой степени счастливых, чтобы особы неразумные не смогли бы обратить их в убыток.

Тем, кому покровительствует фортуна, все впрок.

Счастье и несчастье человека не менее зависят от его нрава, нежели от жребия.

Искренность есть откровенность. Ее можно найти мало в ком, обычно мы сталкиваемся с искусным притворством, которое призвано внушать доверие окружающим.

В отвращении ко лжи нередко можно угадать едва заметное стремление сделать наши утверждения более весомыми и внушить безусловное доверие к нашим словам.

Истина приносит не столько добра, сколько ее видимость – зла.

Нет похвал, которых не удостаивалось бы благоразумие. Меж тем оно не может быть порукой даже в самом пустяковом деле.

Путному человеку стоит выстроить свои интересы по ранжиру и заниматься ими по порядку. Этому нередко препятствует алчность, которая заставляет нас гнаться за многими вещами одновременно, поэтому, слишком страстно устремившись к несущественному, мы упускаем самое существенное.

Ладность для тела – что здравый смысл для ума.

Дать определение любви не просто. Можно лишь сказать, что для души – это стремление властвовать, для духа – внутреннее сродство, для тела – скрытое и утонченное желание после многих церемоний обладать тем, что любишь.

Если существует чистая, без примеси иных страстей любовь, то это та, что скрыта в глубинах сердца и нам самим неведома.

Никакое притворство не в силах надолго скрыть любовь, коль она есть, или создать ее видимость, коль ее нет.

Нет людей, что не стыдились бы своей любви друг к другу, уже друг друга не любя.

Если судить о любви по большей части ее проявлений, она скорее схожа с ненавистью, нежели с дружеством.

Можно отыскать женщин, не имевших галантных похождений, но трудно среди них найти ту, у которой было лишь одно.

Любовь одна, но с нее есть множество различных слепков.

Любовь, как пламя, живет постоянным трепетом; она умирает, стоит ей перестать надеяться и страшиться.

Истинная любовь как явление духов: все о ней говорят, но мало кто видел.

Любовь одалживает свое имя бесчисленному множеству связей, ей приписываемых, к которым она причастна не более, чем дож к делам Венеции.

У большинства людей любовь к справедливости – всего лишь страх подвергнуться несправедливости.

Молчание – самое надежное прибежище для тех, кто в себе не уверен.

Мы столь непостоянны в своих привязанностях в силу того, что душевные качества познаются с трудом, а умственные – легко.

Мы не способны ничего любить, что с нами не связано, и, предпочитая себе друзей, мы лишь угождаем собственным вкусам; однако одним этим предпочтением дружба истинна и совершенна.

Примирение с врагами – не более чем стремление улучшить собственное положение, усталость от войны и страх перед дурным оборотом вещей.

Люди зовут дружбой общежительность, взаимное уважение интересов и обмен услугами: это не более чем коммерция, в которой себялюбие непременно надеется что-нибудь выгадать.

Куда постыдней не доверять друзьям, чем быть ими обманутым.

Мы нередко убеждаем себя, что любим тех, кто нас могущественней; меж тем как наша привязанность зиждется лишь на интересе. Предаваясь им, мы стремимся не к их благу, а к своему собственному.

Наше недоверие оправдывает чужой обман.

Люди не могли бы долго жить обществом, когда бы друг друга не обманывали.

Наше себялюбие преувеличивает или преуменьшает достоинства наших друзей в зависимости от того, насколько мы ими довольны; об их качествах мы судим по тому, как они с нами ладят.

Все сетуют на память и никто – на свой рассудок.

В повседневном обращении мы чаще пленяем своими недостатками, нежели достоинствами.

Когда величайшее честолюбие наталкивается на совершенную невозможность добиться желаемого, оно просто не подает виду.