Читаем Львы и Сефарды (СИ) онлайн бесплатно

Все это будет потом.

Будет удар об землю, треск пламени, заплясавшего по загоревшимся обломкам, будет невыносимый грохот и резкая, почти нестерпимая, боль. Будет парашют, валяющийся на голой равнине бесполезной тряпкой, будет палящее солнце и крики хищных птиц над головой. Будет жар во всем теле и паника в бешено забившемся сердце.

Впрочем, и оно вскоре затихнет.

Смуглый глазастый мальчик, неизвестно как зашедший в эту смертную долину, подойдет совсем близко, и стук наполненных пластиковых бутылок будет отдаваться в воспаленном сознании невыносимо громким звуком. Раскаленное солнце противно ударит своим обжигающим светом по глазам, перед которыми и так все расплывается от проступивших слез. Мальчик опустится на колени и требовательно, но осторожно тряхнет за пульсирующее болью плечо, отчего из горла прорвется еле слышный стон. Пылающий воздух будет царапать грудь при каждом вдохе, а пересохшие губы не смогут произнести ни слова. Заглянув в глаза, мальчик смочит руку в воде и проведет ладонью по горячему лбу, но особого облегчения это не принесет.

Мутные сумерки будут вставать над долиной, когда этот мальчик решится на отчаянный шаг. Закинув драную сумку с бутылками на плечо и прижав ремешки щекой к плечу, он возьмется обеими руками за парашют и будет тащить на себя. Не проронив ни слова, он сдвинет сбитого летчика с места и, покосившись на валяющиеся по сторонам обломки, даже не подумает забрать какой-нибудь из них. Пахнущий гарью и смертью воздух расступится перед ним, словно вода, и первые ночные звезды молча проводят его в бессмысленный и долгий путь.

Правда, летчик этого уже не увидит.

А пока…

А пока — стремительный и смертельный вираж, мертвая петля, на этот раз оправдывающая свое название. То ли расчеты ошибочны, то ли человеческий фактор вступает в силу, то ли само небо отреклось и больше не принимает — ударная волна, зацепившая корпус, с силой отрывает от него куски обшивки, выворачивает самолету крылья, направляет его вниз, к земле.

Жизнь не проносится перед глазами — это бессмысленная метафора, такая же бессмысленная и бесполезная, как и попытки раскрыть чертов парашют. Все вокруг закручивается в безобразную спираль, и здесь дело не в «Хьюстон, у нас проблемы» — падать с небес на землю оказывается совсем не пафосно и ни капли не героически; нет здесь бравады, нет здесь геройства, ведь какая разница, как встретить смерть, когда встречаешь ее один?

Это не фильм и не книга: никто не стоит там, внизу, на когда-то желанной земле, никто не ждет и не вскидывает руки, умоляя приземлиться, а не рухнуть вниз. Да и земля надменно холодна: ей наплевать. Нет режиссера, нет каскадеров, нет мудреной графики; нет ничего, совершенно ничего, кроме гибели и мальчика с печальными глазами. Мальчика, который будет тащить, чьи тонкие руки будут выгибаться от напряжения, а худые пальцы до крови сотрутся о жесткие крепления парашюта.

Но все это будет уже потом.

Мертвая равнина, окруженная каньонами и скалами, стремительно летит навстречу.

«В обрывках записей «чёрных ящиков», в последних словах, сказанных за секунду до ледяной тишины эфира, в момент, когда точные расчёты становятся роковой ошибкой, можно увидеть истину».

Майор А. де Сент-Принс

Но за моей спиной, я слышу, мчится

Крылатая мгновений колесница;

А перед нами — мрак небытия,

Пустынные, печальные края.

Эндрю Марвелл

Любые вещи превратятся в хлам…

Никто не помнит, кто построил храм;

Такая жизнь — не сахар и не шелк:

Здесь помнят лишь того, кто храм поджег.

А. Васильев

Вик все еще не вернулся. Но я не беспокоюсь: я привыкла. Да и он умный мальчик, он знает, куда не стоит забираться, чтобы не нарваться на неуместное внимание хедоров. «Белые мантии», словно стервятники, так и кружат по всем окраинам — ловят беглых сефардов и беспризорников. Мы уже давно научены: и малыши, и взрослые. Но до темноты ему лучше вернуться.

Я жду, когда встанет Венера. Это наш с Виком условный сигнал: когда она появляется на небе, ему нужно быть рядом со мной — и ни секундой позже. После этого он автоматически считается убитым, раненым, похищенным, отобранным хедорами — все, что угодно. И ему придется здорово постараться, чтобы доказать, что это не так. Такой уж уговор. С самого того дня, когда я украла его из приюта и увела с собой. Он ведь тоже сефард, как и я. Кровь-то одна на двоих. Так что рано или поздно ему все равно придется хлебнуть этой жизни. А меня тогда может уже вообще не быть. Лучше пусть будет со мной.

Я смотрю на небо. На его холодной глади кое-где загораются первые ночные звезды. Сейчас период звездопада — из нашего каньона это чудо видно лучше всего. Вик ушел рано утром, когда я еще спала, и до часа Венеры остается от силы минут пятнадцать. Я уже начинаю нервничать. Но тут далеко на равнине, со стороны Стеклянных скал, появляется силуэт моего братишки.

Видно, как осторожно он идет, стараясь не поскользнуться: скалы оттого и названы Стеклянными, что на них — просто голый камень, нет никаких растений и даже вьющейся травы. Вик медленно, пригнувшись, двигается вперед и еще не знает, что я его вижу. Я приглядываюсь и понимаю почему: он что-то тащит за собой. На плече — веревка, которую он крепко держит обеими ладонями. Но что он мог найти среди камней и равнин? Я выхожу за ворота и машу ему рукой, но братец ничего не видит: смотрит только под ноги, иногда оборачиваясь. Его серая одежда сливается с сереющим пейзажем вокруг. И только его ноша кажется черным пятном на холодной земле.

— Викбур! — зову я, приложив ладони к губам.

Кричать всегда рискованно, но на этот раз поблизости нет ни «белых мантий», ни кого-то из сефардов. Все уже попрятались по своим хибарам или пропадают где-то на свалках. Мы с братом вообще стараемся лишний раз никому не попадаться на глаза. И сейчас Вик вскидывает голову, видит меня, прикладывает к губам палец, будто призывая к тишине, и снова оборачивается назад. Я переступаю с ноги на ногу, срываюсь с места и подбегаю к нему.

— Викбур аль-Гаддот! Это что еще такое?

— Т-ш-ш, сестренка, — шепчет он еле слышно, когда я оказываюсь совсем близко. — И не ругай меня. Я только так и мог.

— Как — так? — Я щурюсь, пытаясь рассмотреть хоть что-нибудь, и делаю шаг в сторону. — Что ты натворил? Викбур!

Вик молчит, поглядывая на свою ношу. В руках у него кусок какого-то полотна: большой, надо сказать, кусок, в который можно было бы завернуть его, меня и еще осталось бы место. От куска тянутся несколько длинных веревок, и я вижу, что они уже изрядно растерли братишке пальцы.

— Я его вытащил, — говорит он наконец и снова смотрит вдаль: черное пятно лежит довольно далеко. — Там самолет был. Он разбился. Я нашел…

— Самолет?

Я оставляю Вика и подбегаю к тому, кого он тащит. Сомнений нет: это правда человек. А то, что в руках у братца — это парашют. Значит — летчик? Но… какого черта? Я не знаю. Я наклоняюсь над лежащим и опускаюсь на колени. Его глаза закрыты, а на голове — тяжелый черный шлем. На рукавах нашивки в виде белых звезд. В глаза сразу бросается неестественно вывернутая правая рука.

— Кто он? — спрашиваю я у Вика. — Он был в сознании?

— Был, — отвечает братишка, подойдя ко мне. — Я дал ему воды. Он сказал, что его расстреляли. Ну, его самолет.

— А потом?

— А потом я его потащил, — говорит Вик, наклонив голову. — У него болит плечо. И нога ушиблена.

— Боюсь, что не просто ушиблена… — Я стою на коленях над раненым летчиком и понятия не имею, что делать дальше. — Ты не видел, когда он потерял сознание? По дороге?

— Наверное… — Вик закусывает губу.

— Ты что, реветь надумал? Брось… — говорю я строго. — Надо подумать, что делать будем. Пульс просчитывается, — я кладу пальцы на шею несчастного. — Значит, еще не все потеряно. Ты понял?

Говорю — и сама удивляюсь своему оптимизму. Ну, дотащим мы пострадавшего до дома — и что дальше? Здесь нужен врач, но хорошего врача на наших окраинах днем с огнем не сыщешь. Вернее, есть один человек, но у него я не хочу ничего просить. Даже ради такого случая.

— Ему нужно плечо перевязать, — командую я сама себе. — А заодно проверить, что с ногой и нет ли ран, раз ты мне говоришь, что в него стреляли… Вик, ты взрослый? — Я поворачиваюсь к нему и беру за плечи. — Взрослый? Тогда помоги мне. Плакать будем потом.

Он шмыгает носом, но кивает, а в глазах загораются упрямые искорки. Я знаю, мой братишка — сильный мальчик. Слабый бы не дотащил, он даже бы не взялся. А Вик — почти герой. Полез помогать без надежды помочь… Я отодвигаю его в сторону и берусь за веревки сама.

Просто диву даешься, как такой малыш смог утащить взрослого мужчину. Даже у меня спустя пару десятков шагов начинает ломить спину и резать руки. Но это ничего: Вику было тяжелее. Он поспешно догоняет меня, хоть и постоянно отстает: еще бы, такие нагрузки для него впервые. Бежит молча — видно, понимает, что вопросы, замечания и возражения лучше оставить на потом. Он у меня не только смелый, но и умный. Настоящий лиддиец. И никак не сефард.

До дома остается метров пятьдесят, и я умоляю все силы небесные и земные, чтобы нам никто не встретился по дороге. Что-то подсказывает, что нам пока лучше не показываться никому на глаза, а уж хедорам с сатрапами — тем более. Вик устало плетется сзади: силы покидают его, да и меня, впрочем, тоже. Я еле переставляю ноги и молча надеюсь, что сбитый летчик не погибнет по дороге. Было бы глупо погибнуть после такого-то спасения. Хотя, даже если он и останется в живых, надежды мало. У него может случиться потеря памяти, отказать ноги, да что угодно… Впрочем, то, что он сказал моему братцу о больной ноге, немного прибавляет оптимизма: значит, он хотя бы не парализован. Что уже само по себе удивительно.

Вик забегает вперед и открывает нам двери. В дом пострадавшего пилота приходится затаскивать уже вдвоем, равно как и укладывать его на застеленный участок пола у стены — туда, где мы обычно спим. Мы с братишкой просто-таки падаем от усталости. Вик садится прямо на пол и опирается спиной на дверной косяк, а я закрываю двери и подхожу к летчику.

— Надо снять все эти штуки, — говорю, не оборачиваясь. — Мелкий, не рассиживайся. Помогай.

Он шумно вздыхает и подходит ко мне. Мы расстегиваем шлем и снимаем его с головы пилота, так что я могу видеть его спутанные темно-каштановые волосы, которые спадают на лоб. Это тоже странно: лиддийцы ходят либо коротко остриженные, как сатрапы, либо с длинными волосами, как хедоры. Этот же — ни то, ни другое, ни два, ни полтора… Вик пытается разобраться в креплениях парашюта и запутывает их еще больше. Я только вздыхаю: нет сил уже даже ругаться. В четыре руки мы кое-как снимаем этот проклятый парашют, и я принимаюсь за форму. Она полностью черная, если не считать этих белых звезд и погон на плечах, но меня они вообще не волнуют. Я кое-как расправляюсь с пуговицами и застежками сначала на куртке, а потом на рубашке. Вик осторожно стягивает рукав со здорового плеча, а я — с больного. И встревожено хмурюсь: рука и вправду выглядит ужасно.

— Вик, тащи сюда воду и полотенце, — приказываю я. — Он весь горит.

Братишка молча отправляется на задний двор, а я пытаюсь уложить пилота поудобнее. Он дышит: редко, тяжело, но дышит. На губах виднеется кровь, а кожа горячая от лихорадки. Он как будто спит — глухим, тяжелым, гибельным сном. Я беру его за больную руку и осторожно прощупываю ее от кисти и до плеча. Когда мои пальцы добираются до ключицы, летчик глухо стонет во сне.

— Потерпи немного, — говорю я, оборачиваясь. — Я знаю, больно… Вик!

Спустя пару секунд он появляется, неся в руках таз с холодной водой и полотенце. Аккуратно ставит его на пол, стараясь не расплескать воду. Я ободрительно улыбаюсь, провожу рукой по его волосам и отсылаю обратно. Дальше он мне не нужен. Я сама справлюсь. Правда, пока я понятия не имею, как.

Смочив полотенце в воде, я выжимаю его и осторожно закутываю пострадавшее плечо. Брызгаю водой пилоту на лицо, хлопаю его по щекам, но бесполезно. Мой взгляд снова падает на его ноги. Я с большим трудом справляюсь со шнуровкой и снимаю сапог с правой ноги. Левая нога сильно распухла, и стащить с нее обувь почти невозможно. Я оставляю это дело и одним краем полотенца провожу по лбу летчика. Это тоже не приносит никаких плодов.

Снова появляется Вик: видно, ему надоело сидеть за домом в гордом одиночестве. Я машу на него рукой: делай что хочешь, только не мешай. Сзади раздается глухой стук: оказывается, мой драгоценный братец добрался до шлема и уже умудрился уронить его на пол.

— Вик, положи…

— Не надо. Пусть… берет.

Мы оба замираем: и я, и братишка, забыв о шлеме. Летчик очнулся: он с трудом открывает глаза и обводит комнату потерянным взглядом. Глаза у него темно-серые, но как будто затянуты пеленой. Он косится на свое раненое плечо, переводит взгляд на меня и пытается улыбнуться.

— Ты…

— Данайя, — говорю я одними губами. — Тебе плохо? Где болит?

— Кажется… везде, — Он закашливается. — Рука… и лодыжка. — Снова кашель. — Голова раскалывается…

Дело плохо: лихорадка не проходит. Я опять пытаюсь взяться за его ногу, но он снова стонет.

— Не трогай… больно…

— Так надо. Извини.

Мне все-таки удается снять сапог, и я понимаю, что не справлюсь — травма тяжелая. Ступня сильно отекла и превратилась в один сплошной кровоподтек: боюсь, что поврежден нерв. Да и болит, похоже, просто невыносимо. Я оборачиваюсь и смотрю на дверь.

На самом деле надежда есть. Эта надежда скрыта под плотным пластом моей ярости и гордости. Того, что побеждало все эти два года и должно победить в конце. Но мир играет с нами в жестокие игры, шутит с нами злые шутки: именно тот человек — и есть надежда. Так что моей гордости придется отступить. Мне нестерпимо унижаться, нестерпимо просить у Крессия Ларда даже горстку зерна или стакан воды, но не на этот раз. Наверно, когда отступает ярость, пробуждается надежда… Я встаю и жестом подзываю Вика к себе.

— Ступай к Ларду, — приказываю негромко. — Поклонись ему три раза до земли. Скажи, что это я прислала. Скажи, что без него мы пропадем.

Кресс, не поприветствовав, входит в наш покосившийся дом. Снимает белый капюшон, поправляет угольно-черный хвост из спутанных волос и смотрит на меня. Я выдерживаю этот взгляд, не дрогнув.

— И что за дело у тебя, Данайя аль-Гаддот? — спрашивает он насмешливо. — Ты же передо мной не кланяешься.

— Не кланяюсь и впредь не буду, — отвечаю я и отступаю на шаг. — Вик, поди сюда… Он там, — Я показываю на покрывало, на котором лежит раненый летчик. — Нашли его в Стеклянных скалах. Нога перебита и плечо вывернуто. Ты можешь помочь. Я знаю, Кресс. Спаси его.