Читаем Луна в водолее онлайн бесплатно
…Ночь Фима спала неспокойно. Поднималась от тёплой печи и шла в остывшую кухню к окну, будто кто её туда звал. Яркими замытыми бусинками виделись звезды на морозном небосклоне. После дневной оттепели мороз давил прикордонную тайгу, река Кан подо льдом грелась, ворочала плечами, лед лопался. Фима не слышала этого ворочанья Кана, но с молодости знала — при таком батюшке так бывает, лед дыбится, сухо выстреливает.
— «Как там Зорька? Тепло ей в хлеву? Голодная корова, теленочек под сердцем». — Фима жалела кормилицу, плакала, качала головой, слезы замывали глаза. Оттого и звезды в небе росисто подрагивали при взгляде на них.
Обильные капли обжигали морщинистые худые щеки, затекали в беззубую ямину на месте рта. Фима умывалась и упивалась слезами, слизывая кончиком языка их в уголках губ. Потом возвращалась, от окна видом на огород, обратно, на кровать под теплый бок кирпичной печи. И опять дремала без сна.
Блазнились далекие молодые годы. События минувшего дня она могла запамятовать, но вот дальность лет и счастливая молодость, каждый раз возникали в сознании будто бы только что минувший день. Молодой Васей Белоус. Голодные предвоенные годы, вши и похлебка из лебеды от бескормицы в войну. Она боронит вспаханные поля верхом на лошадях. Ноги избиты от негожей обувки. Она еще в девках, не замужем за Васеем.
Ночь. Полевая бригада из одних девчат. Черная ночь над полями и лесами. Огромный костер на полевом стане. Над артельским котлом, огибаемом пламенем, высоко в темноту устремляется огненный язык. В котле кипятится одежда работниц, кипятится от вшей. Вши заедают молоденьких девчат на весенней пахоте, сколько не вываривай их. Вши и в соломе, на широких нарах вагончика, где девчата зорюют. Сейчас, пока одежда кипятится в артельском котле, девчата, словно русалки, нагие и с развитыми волосами, отплясывают хоровод вокруг костра. Чужих глаз нет, взрослые мужики давно воюют. А подростки и малолетки из соседней бригады, только поддразнивают девчат своим подглядыванием из темноты. Такое водилось. Зналось всеми. Мысленно девчатами звались эти подростки. Манились песнями, жадными женскими губами рвались сердца подростков. Норму выполняли «взрослую» и девчата и подростки. И по-взрослому крутили любовь. Одежду вываривали раз в три дня. На большее не хватало терпения. Вши одолевали от бескормицы. От голода и бессонницы девчата падали в борону.
Не хватала терпеть более трех дней и подросткам. Они являлись крадучись от своего стана и выскакивали на свет неожиданно, когда девчата заводились до истерики в огненной пляске вокруг костра. И хохот, визг. Подростков пленяли за руки за ноги и кидали в реку, искупаться, чтобы знали, как зариться на взрослых девок.
Что делать, война? А жизнь властно брала свое. Песни, казалось, спасали от всех бед. Сейчас Фиме не шли они на память, выветрились за дальностью лет. Фиме восемьдесят второй год, и крепкая еще старуха для своих годов. Но память человеческая ослабела. Знала она песен много. За голосистость и выбрал Васей Белоус неутомимую в работах Ефимью Скорнякову…
Вот Васей и она, Фима, заглавные в красном краю свадебного стола. Она в беленьком и простеньком платьишке, венок полевой вместо фаты. Васей крутоплечим валуном рядом в черной косоворотке под костюмом, сшитым отцом еще до войны.
За свадебным столом все ведают, что забирают на фронт уже и Васеев годок. Война явилась в Отечество тяжелая и затяжная. Мужиков бьют на фронтах бесчисленно, вся молодежь деревни почти уже выбита, во многих избах получены «похоронки», и стоном стоит плач. Забрали и зрелых совсем мужиков. Отец Фимы полгода назад ушел, пятьдесят три года только и прожил. Погиб в зиму под Москвой. В семье Скорняковых одни девки. Фима за старшую. И решили они с Васеем, пусть хоть дитя останется, если его убьют. Родила она Антона. Бог уберег от пули Васея, вернулся с фронта одним из немногих мужиков из таежной деревни. Всю работу тащили на себе бабы и в войну, и после войны. Вспоминать тяжело, но душе от этих воспоминаний сладостно. Горько одно: не было больше у Фимы с Васеем детей. Покалечила война мужика…
…Поблазнилось, калитка стукнула. Радио в центре деревни гремит. Еще не поздно по часам, но темно по зимнему времени. Для Фимы день и ночь теперь мало имеют значение.
…Опять себя Фима видит молодой. Но даль эта расплывчата, девчонкой не вспоминается. Только в девках. Любовь Васея будто бы и есть начало жизни…
И будто взмыкнула Зорька. И очнулась от грез Фима, и упало сердце, остановилось. Показалось? От кровати, через дверь в избу, минуя высокие сенцы, с улицы слышался странный звук идущий от хлева. Из окна кухни двор не увидать. Ночь хоть и звездная, но темная. Задрожали у Фимы ноги. Остыли враз, не слухаются. Казалось ей, быстро она делает, а пошла шаркая мелко. Придерживаясь ладонью о стену. У дверей облачилась в телогреечку, повязалась шалью. В уголке и батожок. По дому Фима передвигалась, опираясь на предметы и стену. К Зорьке на двор в хлев шла с батожком.
Сил кричать, от увиденного на дворе, у Фимы недостало. С высокого крыльца она видела и в темноте двора: беда под навесом хлева творится, люди чужие там, не деревенские…
— «Зорька?!» — Корову вывели из теплого хлева под навес и зарезали. Теперь свежевали, не обращая внимания на хозяйку на крыльцо. Было их двое, этих молодцов. Днем они заходили в избу, предлагали Фиме продать стельную корову на мясо. Кормить корову Фиме все равно нечем. Остатки закупленного сена неожиданно быстро подъелись Зорькой незадолго до Нового года. Оттого и горевала, плакала Фима, жалеючи голодную корову, на соломе долго не протянет. Фима была согласная отдать корову даром старикам Еремеевым, крепким еще по годам и живущим в достатке. Но не резать корову. Стельная Зорька, грех резать корову с теленком в утробе.
Ноги у Фимы отказали, и она опустилась тяжестно на приступок крыльца. В молодые годы Фима крупной «молодухой» считалась. В кости широкая. Сильная в натруженных руках. Но старость кого хочешь истребует на отчет к себе. И силу потребует — заберет, и болезни, что стерегла для такого возраста, вернет. Нутром здоровая, Фима мучалась ногами.
— Та шош вы, ироды, наделали?! — только и вышептала Фима бандитам.
«Ироды», будто так и положено, будто по согласию и полюбовно решен вопрос зарезать Зорьку, похохатывая, стали дразнить беспомощную старуху. Деревня пустая от жителей, кричи, не докричишься помощи: пять семей всего живут в разных концах протяженного села. Все старики. Сотня домов пустует без хозяев.
— Тебе же, бабка, предложили хорошую цену, а ты заупрямилась. Сами возьмем. Тебе деньги уже не нужны…
В центре села, в столбовом и гулком морозном воздухе, в ночи при ярких звездах, запикало радио на высоком столбе. Колокол хрипнул и замолк.
Тишина, как до сотворения мира. Днем бандиты все расчитали. Знали, куда ехали. Фимин двор по эту сторону села крайний у прикордонной тайги. Днем приходил с центральной усадьбы грейдер, улицу от снега разрыл лопатой на две безжизненные половины с рядами изб без следов и тропинок ко дворам. Новый год осталось ждать недолго, и для пенсионеров председатель Сельсовета нашел возможность очистить дорогу до села и улицу. Центральная усадьба в восьми километрах на берегу Кана, в советское время там базировался леспромхоз «Таежный». Леспромхоза лет десять как не стало. Деревня на берегу реки Кана осталась без работы, кормились люди доходами с подсобных хозяйств и огородов; кормила, не давала умереть тайга. Глухой угол на стыке двух районов.
— Я вот щас до Еремеича дойду. — Поднялась Фима, намериваясь пройти к отворенной воротине, за которой в кузовок «иноземного головастика» — «ироды» укладывали мясо.
— Греби, бабку. Закатаем её в шкуру, до утра не замерзнет. А то ведь точно сгорим… — Фима все поняла, но кричать о помощи на все село сил уже не осталось.
Фиму Белоусову бандиты свалили на мягкую Зорькину бело-пегую шкуру, сноровисто закатали в ней старуху. С головой, так что валенки едва видны остались. Мороз быстро схватил остывающую колом сырую кожу…
Петр Еремеевич ждал ранних гостей. Сын должен приехать из Красноярска. Письмом сроки сообщил. Стоял Петр Еремеевич у распахнутых ворот, опершись на снеговую лопату, снежный вал от грейдера раскидал, освободил проезд к воротам. О Фиме Белоусовой в добрый час вспомнил. Обещал ей копешку сена подтянуть со своего огорода. Кормами он запасся на две зимы за глаза. Не задаром, конечно, он сено отдает. У Фимы пенсия, деньги старухе тратить не на что. Время такое, что без рубля и не пукнешь. Трактор «Беларусь» солярку жрет, сено сам косил, хоть и трактором, все же труд. А корову бросать Фимину на голодный постой над соломой тоже не дело. Старуха на одном молоке и держится. Сейчас, пока корова стельная, молоко ей носит его хозяйка Дарья Митрофановна.
Воткнув лопату череном в сугроб, Петр Еремеевич подался к Фиминому двору. В такое время утра Фима всегда топит печь и дым от крайней избы у леса, как бы знак, что изба жилая и хозяйка в ней живая. Множество примет для себя старики держали в уме. И помочь им здесь, в глухом краю, кроме самих себя некому. Пронька Вертолет и его заплошная Автолавка Верка самые и есть молодшие из всех пяти семей деревни.
Одинокими бедовали только Фима да Катька Прибылиха, бабенка еще не старая, да родом не из их деревни. Сама пьет, «стеклорез» возит из города. Пенсию ей почти всю до рубля старики отдают за спирт. Одной ногой в могилу смотрят, а будто с ума посходили к концу жизни.
Пьют все дворы. Все, кроме двора Петра Еремеевича. Хозяин он крепкий всегда был, сын выучился на художника. Дочка директор школы на центральной усадьбе. У других стариков тоже дети в городах живут, кто-то выбился в учителя, кто-то рабочей косточкой пробивается.
Необычней всех дети у Проньки Вертолета и Верки Автолавки: «зубные врачи». Родители — алканавты распоследние, а дочери высоко взлетели. Девочек после окончания школы в деревне у родителей уже более десяти лет никто и не увидел. Но верили на слово Верке Автолавке. В Канске кто-то в районной больнице зубы рвал. Подтвердил: «работает, зубы вставляет». В деревне ты хошь профессором в прошлом будь, все едино. День текущий кормиться надо. Огород посадить и выкопать картошку. Без мяса тоже не жизнь. Для себя и кабанчика, и бычка ростишь. Петр Еремеевич с женой в годах, многого им не надо, но для сына в город стараются, пока силы и возможность имеется. Не сидеть же, сложа руки, как другие делают.
Пронька Вертолет с Веркой Автолавкой тоже не сразу и не в один день превратились в выпивох. Пронька всю жизнь отработал в леспромхозе, лихие перемены встретил пенсионером. Верка дояркой вкалывала, пока всех коров на ферме не порезали. Совхоз был подсобным хозяйством Леспромхоза Таежного. Жили богато и многодетно, с думами и планами наперед. А вышло вон что от «перемен к лучшему»? Смерть одна народу досталась. Хорошо еще электричество не обрезали на столбах. В других местах и провода поснимали и продали.
Размышляя таким образом, развалисто в мягких валенках, Петр Еремеевич достиг двора Фимы. У ворот остановился, попинал носком валенка умятый колесный след к воротам. Ночью кто-то был, определил.
Побоище с Зорькой белым днем смотрелось страшным сном. Скаток коровьей шкуры — с Фимой внутри — поверг Петра Еремеевича на колени. Шкура задубела на морозе, и раскатать ее оказалось не так просто. Петр Еремеевич по годам на пятилетку младше Фимы. В войну вместе подростками боронили, Васей Белоус сродником ему по материнской линии приходится. Дружили дворами всю жизнь. И какая смерть?
Будто и не жила, Фима на свете белом долгий свой век вечной труженицей; будто не на Фиме и таких как она женщинах держалась вся Россия, когда мужиков побили на фронтах. Будто не Фима родила и отдала своего сына Антона далекому Афганистану. Целый век жил человек и обустраивал землю своим трудом и милосердием. И такая кончина.
Петр Еремеевич сокрушенно по-стариковски бормотал, распаковывая Фиму из этого злосчастного кокона. Умерла, задохнулась, Фима в тот же час, когда бандиты завершили свое злодеяние.
«Это ж каким выродком надо быть, чтобы совершить подобное убийство немощной старухи. Кто их нарожал, этих выродков? Когда они успели такими стать?» — Подобные мысли не впервой приходили Петру Еремеевичу в голову. Телевизор Дарья Митрофановна не выключает почти круглые сутки.
«Все — оттуда. Все из Кремля московского…»
Хоронили Фиму Белоусову на Шише волглым тихим днем. «Шишой» звалось кладбище, пологое место на холме, высокое над деревней; и река Кан видна далеко внизу. Деревня по эту сторону холма. Широкая долина полноводной реки лесистым перевалом от деревни отделена. С кладбища взору открываются и хлебные поля, в снегах по такому времени. Видится хорошо и центральная усадьба в восьми километрах. Хорошее место для вечного отдыха. Простор и воля от всех плохих и хороших дел и мыслей. Рядом с Богом, под Его приглядом.
Сырой снег приставал к подошвам валенок, Дарья Митрофановна как бы успокаивала себя и стариков своими выводами о «вечном отдыхе». Недолго и им осталось смотреть на это вольное небо, дышать вольным воздухом тайги. Век свой они прожили, худо — бедно, в глаза Богу не стыдно взглянуть.
Декабрь вольничал оттепелью в завершение Рождественского поста. Метели закружат из Саян по Кану в Сретенье, как водится. До перелома февраля покуражится еще зима, а там до масленицы, до сырной недели — белый день силы наберет. Тогда можно и считать, что год прожит.
По хозяйской деревенской привычке Дарья Митрофановна год распределяла по делам — по крестьянскому календарю. Пока же до Нового года дожили. Фиму хоронили теплым днем, Господь на ласку людям старым не поскупился. Обмывала летней водой покойницу и обряжала в черное шерстяное платье, приготовленное Фимой на смерть Дарья Митрофановна. Петр Еремеевич открепил с дверей в горницу пригвоздоханное рейками ватное одеяло. Дом построен в свое время просто, за прихожей горница. Чтобы экономить тепло, по просьбе Фимы, после смерти Васея Белоуса, Петр Еремеевич и забил одеялом проход в горницу.
За русской печью на кухне лежанка Васея, туда и перебралась Фима после смерти старика мужа. Жизнь распорядилась так, что и наследников у нее не остается. Сын служил в Афганистане и погиб. Жениться не успел. Родные сестры думать о Фиме забыли, раскидала жизнь каждую куда. И будто нарочно, никого не оставила рядом, в Сибири. За мужьями уехали в свое время, теперь доживают век или дожили его за «границей». Не приехать к ним не ухать от них. Разорвали бездумно и безумно Россию на куски, разъединили силой народы и родственников.
