<p>Хорхе Луис Борхес</p><p>Луна напротив</p><p>Предчувствие любящего</p>Ни близость лица, безоблачного, как праздник,ни прикосновение тела,полудетского и колдовского,ни ход твоих дней,воплощенных в слова и безмолвье, —ничто не сравнится со счастьембаюкать твой сонв моих неусыпных объятьях.Безгрешная вновьчудотворной безгрешностью спящих,светла и покойна, как радость,которую память лелеет,ты подаришь мне часть своей жизни,куда и сама не ступала.И выброшен в этот покой,огляжу заповедный твой береги тебя как впервые увижу — такой,какой видишься разве что Богу:развеявшей мнимое время,уже — вне любви, вне меня.<p>Генерал Кирога катит на смерть в карете</p>Изъеденное жаждой нагое суходолье,оледенелый месяц, зазубренный на сколе,и ребрами каменьев бугрящееся поле.Вихляется и стонет помпезная карета,чудовищные дроги вздымаются горою.Четыре вороные со смертной, белой метойвезут четверку трусов и одного героя.С форейторами рядом гарцует негр по кромке.Катить на смерть в карете — ну что за гонор глупый!Придумал же Кирога, чтобы за ним в потемки шесть-семь безглавых торсовплелись эскортом трупа.— И этим кордовашкам владеть душой моею? —мелькает у Кироги. — Шуты и горлопаны!Я пригнан к этой жизни, я вбит в нее прочнее,чем коновязи пампы забиты в землю пампы.За столько лет ни пулям не дался я, ни пикам."Кирога!" — эти звуки железо в дрожь бросали.И мне расстаться с жизнью на этом взгорье диком?Как может сгинуть ветер? Как могут сгинуть сабли?Но у Барранка Яко не знали милосердья,когда ножи вгоняли февральским ясным полднем.Подкрался риоханец на всех одною смертьюи роковым ударом о Росасе напомнил.И рослый, мертвый, вечный, уже потусторонний,покинул мир Факундо, чтобы гореть в геенне,где рваные солдаты и призрачные конисомкнулись верным строем при виде грозной тени.<p>Превосходство невозмутимости</p>Слепящие буквы бомбят темноту,как диковинные метеоры.Гигантский неведомый городторжествует над полем.Уверясь в жизни и смерти,присматриваюсь к честолюбцами пробую их понять.Их день — это алчность брошенного аркана.Их ночь — это дрема бешеной стали,готовой тотчас ударить.Они толкуют о братстве.Мое братство в том, что мы голосаодной на всех нищеты.Они толкуют о родине.Моя родина — это сердцебиенье гитары,портреты, старая сабляи простая молитва вечернего ивняка.Годы меня коротают.Тихий как тень, прохожу сквозь давкунеутолимой спеси.Их единицы, стяжавших завтрашний день.А мне имя — некий и всякий.Их строки — ходатайство о восхищенье прочих.А я молю, чтоб строка не была в разладе со мной.Молю не о вечных красотах —о верности духу, и только.О строке, подтвержденной дорогами и сиротством.Сытый досужими клятвами, иду по обочине жизни,неспешно, как путник издалека,не надеющийся дойти.<p>Монтевидео</p>Вечер душе, как уставшему — путь под уклон.Ночь осенила крылом твои плоские крыши.Ты — наш прежний Буэнос-Айрес, который все дальше с годами.Твои камни пушатся нежностью, как травой.Близкий и праздничный, словно звезда в заливе,потайными дверцами улиц ты уводишь в былое.Светоч, несущий утро, над тусклой гладью залива,зори благословляют тебя перед тем,как зажечь мои окна.Город звучный как строка.Улицы уютные как дворик.<p>Дома словно ангелы</p>На углу Чакабуко и Святого Хуанамне открылись дома,мне открылись дома всех расцветокудачи нежданной.Были стягов алей и восхода бездонней,что пускает кварталы голубями с ладони.То зарей отливали, то утромнад распятьем восьми переулков,понурым и смутным.Я подумал о женщинах, тлеющих немоза стеной в ожидании неба,о руках незакатных, о тягостной радости — сновапотонуть в этом взгляде,как в темной беседке садовой.Я калитку толкну: будет дворик мощеныйи окно, за которым ждешь меня нареченной,и затихнем — два пламени, стиснутых мглою, —и в сегодняшнем счастье утешит былое.<p>Вся моя жизнь</p>И опять — незабытые губы, единственные Я те же!Я был упорен в погоне за радостью и бедой.Пересек океан.Видел много дорог, знал одну женщину, двух или трех мужчин.Любил одну девушку — гордую, светловолосую,испанского ровного нрава.Видел бескрайний пригород с ненасытнымбессмертьем закатов.Перепробовал множество слов.И верю, что это — все и навряд ли увидитсяили случится что-то другое.Верю, что все мои дни и ночи не беднее и не богаче Господнихи каждого из живущих.
