Читаем Ловушка Пандоры 2 (СИ) онлайн бесплатно

Линия времени ломается и запутывается в единый клубок. Все события происходят в один момент. Единовременно случается жизнь и смерть.

Её время прошло — теперь иное время. Она вне времени и в его плену.

В сером провале души. В серых объятьях пустоты. Там, на самом дне, все они — те, кого она любила и те, кого полюбить не успела. Их души в ловушке её души. Их рвёт в ничто заточенный в Варе Хаос. Они молят о пощаде. Бьются в ужасе перед небытием, пытаются вырваться, спастись, но тщетно. Она глуха к стенаниям, ей чужды их страдания, безразлично, что они исчезнут, растворятся, сольются с безликой массой Хаоса. Лишь одно движет ею — ненасытный голод.

Там, внутри Вари бьётся в агонии душа её матери. Её рвёт на куски ненасытный Хаос, но маменька не молит дочь о пощаде, она не стонет, не плачет, не вопит, как остальные пленники. Только едва различимая молитва теплится в ней. Маменька полна смирения — этот ад, то к чему она давно готова. Лишь когда Хаос обглодал её до самой сути, она шепчет дочери напоследок: «Варенька, это пройдет. Всё проходит. Если не Господь, то Люций спасет тебя ради моей любви к нему! Найди отца!».

И больше нет её. Нет её маменьки Софи.

Пустота и голод. Голод и пустота. В огне сгорают воспоминания.

Воспоминания оживали в огне. Огонь выжигал из неё голод и пустоту. Выжигал Хаос, что больше сотни лет хозяйничал в её душе.

Варина душа осталась одна. Обнаженная до сути. Израненная до живого. Измученная до отчаяния. Изломанная во времени и пространстве душа, заключенная в бесконечности страданий.

Хотелось только одного, чтобы всё прекратилось. Пусть она станет пустотой, пусть её не станет вовсе. Только бы воспоминания не выжигали в ней шрамы, только бы чувства не сводили пробудившийся разум в потоки боли и ужаса. Перед глазами пылала огненная пелена, горло обжигал визг, он забивался в уши и звенел гулким эхом в голове.

И вдруг кто-то будто вылил на неё ушат кипятка и надавал пощечин. Новая боль перетянула на себя агонию. Визг оборвался. Тишиной повисли страхи.

Из пелены боли вычерчивался его бледный силуэт с кровавой шапкой волос. Высокий и могучий, он скалой нависал над ней. Золотые глаза обжигали кожу. Это он зажег в ней беспощадное пламя. Это он сбил это пламя энергетическими ударами, это он затушил огонь кипящей водой.

Варя, забыв себя, покорно взмолилась ему. Непослушными сухими губами взмолилась ему, как Богу, о великой милости:

— Добей…

— Что ты за, на хрен, такое?! — эхом застучал его голос в висках.

Слова гулко упали в Варю, словно в пустую бочку.

— Да это же девка! — отозвалась из кармана хлипкая душа, которую он уберег от ненасытных мук. Вырвал из самой глотки Хаоса и при этом сумел уцелеть.

От него шла великая сила. За сотню лет Варе не доводилось сталкиваться с такой силой. И эта сила давила на неё. Еще чуть-чуть и она раздавила бы её душу, так же легко и естественно, как таракана.

— Я вижу, что не бабка! — раздраженно ответил он. — Это же та самая из моих снов…. Ты тоже видишь, что у неё глаза необычного цвета?

Давление стало слабеть. Она, уцепившись за его голос, как за единственно возможную опору бытия, вытаскивала себя из ямы кошмара. Её «Я» через него выбиралось в сознание и осознавало себя Варей. В красном мареве штрихами обозначался смысл происходящего.

— Ничо се — у тебя сны. Я не на глаза смотрел, Матан. Но и глаза, да, что надо глаза у неё.

— Сидор, заглохни! — рыкнул Матфей и накинул на Варю что-то горячее. — Что с ней? Кто она такая? Совсем как из моих снов…. Только она ведь реальная?… — обратился он к старику и понял, что про сны напирает зря.

Стало еще жарче от вспыхнувшей на его щеках красной заливки.

— Девушка-с, как нетрудно заметить. Зовут Варя. Дочка княжны Софьи Александровны Вражкиной, приходится незаконнорожденной внучкой Александра III Романова.

От старческого голоска Варино «Я» ежится. Эта приторная интонация напоминает ей какую-то жуть. Но какую именно из памяти ускользает.

— Романовых еще сюда приплели. Они уже больше ста лет как в аду горят, а их все в покое не могут оставить, — насмешливо хмыкнул Матфей и тут запоздало осознал смысл сказанного. — То есть вы хотите сказать, что она человек? Настоящий человек из девятнадцатого века?

Варя через этот вопрос осознала, что она человек. Что родилась она в самом конце девятнадцатого века. А жила в начале двадцатого. Что она была когда-то настоящим человеком, настоящим ребенком, пусть она жила совсем недолго настоящей жизнью, но жила, а потом еще какое-то время существовала в юности, пока её не предали огню. Тело свело судорогой, она застонала.

— Не совсем, — возразил старческий голосок. — Таких как она, вы зовете нефилимами.

Варя вспомнила священное писание, нефилимы — это дети падших ангелов. Но её маменька была человеком! Вот только папеньку Варя не знала, и о папеньке они с маменькой никогда не говорили. Они с маменькой вообще редко разговаривали, все больше молились или писание читали. Не может же быть, чтобы её отец….

Маленькой она часто воображала, что её отец — дракон. Она летала с ним во снах и сама была под стать ему — крылатой и свободной. Её отец: «…большой красный дракон с семью головами и десятью рогами, и на головах его семь диадим. Хвост его увлек с неба третью часть звезд и поверг их на землю». Но это только детские фантазии, порожденные библейскими сюжетами.

— Что-то из Библии, что ли? Типа падшие нагуляли себе ублюдков на земле? А ублюдки — не ахти какие вышли, — стал опять умничать Сидор. — Но эта на великаншу и уродку не тянет, она, что надо вышла — ювелирная работа, я бы сказал.

— Тебе обязательно быть дебилом? — недовольно буркнул Матфей, тем не мене заценив способности Сидора постоянно вытаскивать нужную инфу в нужное время. Сам же Матфей от духоты и нарастающего раздражения по поводу их вынужденного топтания на месте, вместо логичных попыток выбраться из этого проклятого пекла, не мог ни на чем сосредоточиться и, уж тем более — ему было бы сейчас не под силу извлечь из памяти какую-то библейскую муть. — Чего она воет?

— Дык, ежели больно ей, — возмутился Егорушка. — Поноси в себе больше сотни лет Хаос. Чай и не так завоешь. Она ж горемычная держала его, чтоб он по Земле не пошел гулять. Срослась с ним. А ты возьми да разорви эту связь. Выколотил из неё все без остаточка. Теперь то, что ты не пожег, в человеческий мир улетело, будет расти и множиться. Сдержать пустоту теперь некому.

— Ты хочешь сказать, что я типа апокалипсис устроил, потому что не дал ей Аниного брата с сестрой слопать?! — офигел от такого наезда Матфей.

Жара усиливалась, и говорить становилось труднее. Хоть бы в тень какую отойти, но тут и теней не было. Голая красная пустыня, а над башкой — золотисто-красная магма плывет.

— Э, не так дело было. Апокалипсис он и без тебя уже случился. Пустота знает ход в мир людей. А Варенька не единственный сосуд пустоты на Земле, — кряхтя и отдыхиваясь, пояснял Егорушка. — Есть еще один. Но то, что ты выпустил её Хаос — процесс, конечно, ускорит. Бездна притягивает бездну.

Матфей тупо уставился на морщинистую мордочку старика, пытаясь переварить услышанное. Какая-то очередная ахинея вырисовывалась. И нафига спрашивал этого, полоумного? Но сам он тоже не знал, что делать и спрашивал, скорее, себя.

— Значит, она все-таки хорошая? Что мне теперь с ней делать?

Егорушка пожал плечиками.

— Она, горемычная, добить, вот, просит. Хаос её знатненько покалечил, даже не понятно, отчего она есчо естьм. После пережитого — самое хуманное добить, как она того просит. Но решаю не я.

Матфей зло посмотрел на старика. Подначивал гад не понятно на что, а с виду старик — божий одуванчик, видимо, гадости чужими руками привык делать. Егорушка — он и в Африке Егорушка, черт с ним.

— Я в «добить» участвовать не буду! — вякнуло из кармана. — Она — вон какая красивая! Матан, если ты — то ты….

— Заткнись Сидор! — кусая губы, попросил Матфей. В нос, глаза, уши, рот забился горячий песок, отчего звуки выходили наружу по-бандитски сипло. — Я, ясен пень, никого убивать не собираюсь. Надо ее как-то починить и валить отсюда. Тут такая жарища, что я скоро во фри обращусь.

— Как там тебя?.. — Матфей склонился над девушкой. — Варя, ты меня слышишь? Ты можешь встать? Давай, я помогу тебе?

— Пожалуйста, оставьте меня, — прохрипела девушка. — Прошу вас… Уходите!

Она с мольбой смотрела на Матфея своими чудными глазами невероятного сиреневого оттенка. Матфей подумал, что не помнит какого цвета у Ани глаза, то ли зеленые, то ли серые, а тут, даже если б и захотел — забыть не смог бы.

Варя смотрела как будто сквозь него и как будто в самую душу. Во всём её облике, во всей её манере чувствовались такая боль и мука! Матфею на миг показалось, что он стоит перед солдатом, которого разорвало на куски миной. Руки и ноги раненого отлетели на сотни метров, но жизнь каким-то жутким образом еще теплилась в его глазах, а на губах шевелилась мольба о смерти.

Матфей невольно отшатнулся. Но тут же тряхнул головой, отгоняя наваждение. Усилием воли подавил в себе приступ жалости к девушке. Наоборот же — при ней вот и руки, и ноги, и тело целехонькое, даже красивое тело — значит, может идти, значит, может бороться. А она лежит и строит из себя страдалицу.

— Да с хрена ли?! Я не палач и не маньяк, чтобы убивать девчонок… Или еще хуже — оставлять в пекле на медленную смерть, — суровая складка проступила между его бровей, — Хватит распускать нюни. Всем тут не оч. прикольно. Вставай, или я тебя на себе потащу!

Варя вздрогнула от несправедливых упреков. Она про себя вспомнила, что лучше будет подвержена самым страшным пыткам, чем позволит кому-то себя тащить, став обузой. Его слова попали в цель. Сделалось обидно и стыдно за слабость, за безволие. Ведь она княжна, ей с детства маменька внушала, что она внучка самого царя, что она должна соответствовать великому роду Романовых, даже если официально не принадлежит к их дому.

Варя попыталась подняться. Нащупала дрожащими руками опору, оттолкнулась, сделав отчаянный рывок, но налитое свинцом тело рухнуло обратно. В воздухе взвился сноп кровавой пыли. От унижения и боли в глазах защипало.

Матфей потянулся к ней, видимо желая помочь, но она шарахнулась в сторону. Опасаясь, что он выполнит угрозу и потащит её на себе, Варя, стиснув зубы, собрала волю в кулак и все-таки сумела принять вертикальное положение.

Её качнуло. Варя взмахнула руками, стараясь сохранить равновесие. Матфей осторожно придержал её за локоть. Бережное прикосновение его теплых сухих пальцев обожгло и, как ни странно, придало сил. Она выправилась.

— Благодарю, я справлюсь, — сухо выразила признательность Варя, смутившись и не зная, как реагировать на собственные чувства.

Он нехотя убрал руку. Она плотнее закуталась в черный изодранный плащ, перекинув тяжелые волосы вперед, чтобы хоть немного прикрыть бесстыдную наготу.

— Ладно, давай сама, а я просто рядом пойду, на всякий случай, — согласился Матфей.

Пошатываясь, Варя сделала шаг, другой, потом еще и еще… Каждый следующий шаг давался легче, чем предыдущий, но всё равно, все движения приходилось совершать через силу. Хотя виной тому была уже не её душевная изможденность, а горячий песок, в котором вязли ноги, нестерпимая жара и гнетущее ощущение застывшего плотного мира. И как у Алисы: чем дальше, тем всё чудесатее и чудесатее, потому что куда бы они ни шли — они продолжали стоять на месте.

Вскоре она совсем перестала замечать происходящую статику, всё глубже погружаясь в себя. Через жару и усталость голодными псами прорывались воспоминания, разрывая в клочья её сознание. Она топталась на одном месте, в одной точке боли.

Романовых больше нет. Они все погибли. Тот мир, которому она принадлежала, разрушен. Варя сама стала причиной хаоса двадцатого века. Перед её внутренним взором развернулись две страшные кровавые войны. Она ненасытной тенью проносилась над полями сражений, над оккупированными городами, над вымершими селениями, питаясь душами гибнущих людей.

Проникший через неё Хаос долго лютовал на Земле и готов был пожрать весь мир. Но мир противился.

Мир оказался Хаосу не по зубам — люди давали отпор.

Тогда был заключен великий договор с Богом. И Бог указал другой путь.

Мир перестроился, приспосабливаясь к появлению нового чудовища и отводя для него особую роль в бытии. Хаос позволил Варе немного обуздать свою жажду. Она облачилась в черное и стала смертью этого Мира.

В жертву Варе стекались хлипкие души, которые колебались между добром и злом. Их не успевали принимать ни ад, ни рай, зато успевала пожирать она…

— Что опять за на хрен, такое?! — вызверился Матфей.

Варя вздрогнула. Судорожно пытаясь понять, что она сделала не так. Что, если он узнал, что она натворила? И теперь…

Нет, Матфей обращался не к ней. Он раздраженно размахивал руками перед почти узнаваемым стариком.

В воздухе загустели красные крупинки. Они так уплотнились, что даже дышать стало тяжело. Магма над головой разжижилась еще сильней и, казалось, вот-вот начнет стекать им на головы.

— Мы же идем, почему мы стоим?! — допрашивал он старика.

— Полагаю, здесь для того, чтобы ходить, нужно стоять как можно быстрее, — устало прокряхтел старик. — Ох-ох, не по летам мне такие путешествия.

Варя старалась не смотреть на этого сухонького старика — коленки начинали дрожать, и хотелось бежать, бежать, как можно дальше. Она почти вспомнила его, но от этого становилось так страшно, что она сама же и отталкивала свои воспоминания.

А Матфей с ним так говорил… Так раздраженно, так смело, так бездумно… А ведь это и не старик вовсе.

— Что?! — взвыл Матфей. — Не время сейчас для вашей ерундистики!

Песок шипел, выпуская пар. Туманное марево песчинок сгущалось, размывая все вокруг до едва уловимых контуров. Пару капель магмы упали Варе под ноги. Горло зажгло. Варя закашляла, на ее белой-белой коже проступили красные пятна.

— А что ж ты хотишь, милок, чтобы всё в миру работало, как на серединных землях?! Я здесь вот тоже не бывал. Сынок, знаешь ли, больно осерчал и в гости меня не звал.

— Как я его понимаю — я бы тоже вас никуда не звал!

— Вот оно значит как, Матюша, — хихикнул старик. — Вы с ним по темпераменту похожи с сыночком-то моим. Оба горячие, да за горячностью своей ничего вокруг не наблюдаете.

— Меня мутит от этого дерьма вокруг! — взвыл Матфей. Сверху тяжелыми каплями им под ноги стекала магма. Он беспокойно огляделся и наткнулся взглядом на Варю. — Эй, ты! Ты же нас сюда затащила?! Теперь вытаскивай!

Варя вся подобралась. Выпрямилась, сжала губы и, насколько это было возможно, смерила его надменным взглядом, давая понять, что столь грубое обращение в отношении неё неприемлемо.

— Ты оглохла?! — не понимая намека, продолжал давить Матфей.

— Вежливость вам не повредит, я все-таки девушка, — прямо заметила Варя, встретившись с ним глазами.

Глаза у него, что две расплавленные, золотые монеты, смотреть в них было больно и вместе с тем томительно. Матфей смутился, и первый потупил взгляд.