Читаем Логика социальных наук. онлайн бесплатно

Поппер К. Логика социальных наук

В моем реферате о логике социальных наук я отталкиваюсь от двух тезисов, выражающих противоположность нашего знания и нашего незнания.

Первый тезис. Мы знаем достаточно много, причем не только мелкие подробности, обладающие лишь сомнительным интеллектуальным интересом, но также и, прежде

всего, вещи, которые наделены большим практическим значением - они дают нам глубокое теоретическое видение и способствуют достойному удивления миропониманию.

Второй тезис. Наше незнание безгранично, и это нас отрезвляет. Да, именно

замечательный прогресс естествознания (намек на него - в первом тезисе) вновь и вновь

открывает нам глаза на наше незнание, причем в области естественных наук. Тем самым

сократовская идея "незнания" оборачивается совершенно новой стороной. С каждым

шагом вперед, с каждой разрешенной проблемой мы обнаруживаем не только новые и

новые проблемы; мы открываем также, что там, где мы, казалось бы, стоим на твердой и

надежной почве, поистине все зыбко и шатко.

Оба эти тезиса о знании и незнании, конечно, лишь по видимости противоречат друг

другу. Видимость противоречия возникает главным образом потому, что слово "знание" в

первом тезисе употребляется в несколько ином значении, нежели во втором. Однако оба

значения важны, как важны и оба тезиса: настолько, что я хотел бы сформулировать

третий тезис.

Третий тезис. Основополагающей по своей важности задачей и даже пробным камнем

всякой теории познания является то, что она удовлетворяет требованиям этих двух

тезисов и проясняет отношения между нашим удивительным и постоянно растущим

знанием и нашим столь же растущим пониманием того, что мы, собственно, ничего не

знаем.

Если хоть немного над этим поразмыслить, то покажется чуть ли не само собой

разумеющимся - логика познания привязана к напряженной дуге между знанием и

незнанием. Важное следствие этого формулируется в моем четвертом тезисе; но перед

тем как его выдвинуть, я хотел бы извиниться за целый ряд моих следующих тезисов.

Извиняет их то, что мне было предложено дать этот реферат в форме тезисов, с тем

чтобы облегчить содокладчику остроту критических антитезисов. Я нашел предложение

очень полезным, хотя подобная форма может создать впечатление догматизма. Итак, следующим является четвертый тезис.

Четвертый тезис. Если вообще можно говорить о каком-то начале науки или познания, то

познание начинается не с восприятий или наблюдений, не со сбора данных или фактов, оно начинается с проблем. Без проблемы нет и знания - но и без знания нет проблемы.

Это значит, что познание начинается с напряжения между знанием и незнанием: нет

проблемы без знания - нет проблемы без незнания. Ибо всякая проблема происходит из

открытия, что в нашем предполагаемом знании что-то не в порядке; или, если сказать это

логически, из открытия внутреннего противоречия между нашим предполагаемым

знанием и фактами; либо, если выразить это еще точнее, из открытия видимого

противоречия между нашим предполагаемым знанием и предполагаемыми фактами.

В противоположность первым трем тезисам, которые своей абстрактностью могли

создать впечатление, будто они довольно-таки далеки от моей темы -логики социальных

наук, четвертым своим тезисом я подхожу, как мне кажется, как раз к центральному

пункту нашей темы. Я могу это так сформулировать моим следующим тезисом.

Пятый тезис. Как и все прочие науки, социальные науки успешны или безуспешны, интересны или пресны, плодотворны или неплодотворны — в прямой зависимости от

того значения или интереса, которые отдаются искомой проблеме; естественно, и в

прямой зависимости от честности, прямоты и простоты при доступе к проблеме. При этом

речь идет не обязательно о проблеме теоретической. Серьезные практические проблемы

- бедности, неграмотности, политического угнетения или бесправия - были важными

исходными пунктами для наук об обществе. Но эти практические проблемы ведут к

размышлению, к теоретизированию, а тем самым к теоретическим проблемам. Во всех

без исключения случаях от характера и качества поставленной проблемы - понятно, что и

от смелости и своеобразия предложенного их решения - зависят значимость или

незначительность научного результата.

Таким образом, в начале всегда находится проблема: и наблюдение лишь в том случае

является исходным пунктом, если оно ставит проблему. Или, иными словами, когда оно

нас поражает, когда оно нам показывает, что в нашем знании - в наших ожиданиях, в

наших теориях - что-то не совсем ладно. Наблюдения ведут к проблемам лишь в том

случае, если они противоречат некоторым нашим сознательным или бессознательным

ожиданиям. Исходным пунктом научной работы оказывается не столько наблюдение как

таковое, сколько наблюдение в его изначальном значении, а именно

проблемосозидающее наблюдение.

Тем самым я подхожу к моему главному тезису, который формулируется под шестым

номером. Шестой тезис (главный тезис):

а) метод социальных наук, как и наук естественных, заключается в испытании

предлагаемых для данных проблем решений - проблем, из коих они исходят.

Решения предлагаются и подвергаются критике. Если решение недоступно для

предметной критики, то уже поэтому оно исключается как ненужное, возможно, только на

некоторое время:

б) если оно доступно для предметной критики, то мы попытаемся его опровергнуть; в

таком случае всякая критика заключается в попытке опровержения; в) если одно решение было опровергнуто нашей критикой, то нам нужно испытать другое; г) если оно выдерживает критику, то мы предварительно его принимаем; а именно: мы

принимаем его, как заслуживающее дальнейшего обсуждения и критики; д) научный метод, следовательно, есть метод решения, контролируемый самой строгой

критикой. Это критическое развитие метода проб и ошибок ("trial and error"); е) так называемая объективность науки заключается в объективности критического

метода; это означает прежде всего, что ни одна теория не свободна от критики, а

логическое вспомогательное средство критики - категория логического противоречия -

объективна.

Главную идею, лежащую в основании моего главного тезиса, наверное, можно изложить

и следующим образом.

Седьмой тезис. Напряжение между знанием и незнанием ведет к проблеме и к попытке

решения. Но оно всегда остается непреодолимым.

Наше знание всегда состоит из предварительных решений и проб, тем самым в принципе

сохраняется возможность того, что оно ложно и может оказаться незнанием.

Единственная форма оправдания нашего знания лишь предварительна: она заключается

в критике, а точнее, в том, что наши попытки решения до сего времени выдерживали

нашу самую суровую критику.

Превосходящего данное оправдания не существует. В частности, наши попытки решения

нельзя представлять вероятностными (в смысле исчисления вероятностей).

Эту точку зрения, наверное, логично обозначить как критицистскую. Чтобы хотя бы

немного обрисовать мой главный тезис и его значимость для социологии, было бы

целесообразно противопоставить его некоторым иным тезисам, вытекающим из широко

распространенной и зачастую совершенно бессознательно усваиваемой методологии.

Примером могут служить промахи и недоразумения методологического натурализма или

сциентизма, который требует от социальных наук, чтобы они, наконец, научились у

естественных наук научному методу. Этот неудачливый натурализм выдвигает

требование такого рода: начинать с наблюдений и измерений; например, со сбора

статистических сведений; затем индуктивно продвигаться к обобщениям и теоретическим

построениям. Так мы приблизимся к идеалу научной объективности - насколько это

вообще возможно для социальных наук. При этом нам будет ясно, что в социальных

науках объективности достичь сложнее (если таковая вообще достижима), чем в

естествознании: ибо объективность означает свободу от оценок, а социальные науки

лишь в редчайших случаях могут настолько освободиться от оценок, присущих

собственному социальному слою, чтобы хоть на сколько-нибудь подойти к свободе от

оценок и объективности.

По моему мнению, каждое из этих суждений, приписанных мною неудачливому

натурализму, является в основе своей ложным, исходит из непонимания

естественнонаучного метода, даже из мифа, к сожалению, мифа слишком

распространенного и влиятельного - об индуктивном характере естественнонаучного

метода и естественнонаучной объективности. Небольшую часть отпущенного мне

драгоценного времени я хотел бы потратить на критику этого натурализма.

Хотя большая часть представителей социальных наук должна была бы решительно

противостоять тем или иным частным тезисам этого натурализма, на деле он сегодня в

общем и целом одерживает верх в социальных науках (за исключением национальной

экономики), по крайней мере в англосаксонских странах. Симптомы этой победы я хотел

бы сформулировать в своем восьмом тезисе.

Восьмой тезис. Хотя еще до второй мировой войны присутствовала идея социологии как

всеобщей теоретической науки об обществе - соотносимая, пожалуй, с теоретической

физикой - а идея социальной антропологии представляла последнюю как специальную, прикладную социологию (применимую к примитивным обществам), сегодня это

соотношение удивительным образом перевернулось. Социальная антропология, или

этнология, сделалась всеобщей социальной наукой, и кажется, что социология все

больше примиряется с ролью частной социальной антропологии. А именно прикладной

социальной антропологии, исследующей весьма специфические формы общества -

антропологии высокоинду-стриализированных западноевропейских форм общества. Если

сказать еще короче: отношение между социологией и антропологией перевернулось.

Социальная антропология перешла с положения прикладной специальной науки на

положение основополагающей науки, а антрополог из скромного и довольно близорукого

полевого работника сделался дальновидным и глубокомысленным социальным

теоретиком, неким социальным глубинным психологом. Теоретический же социолог

должен быть даже рад тому, что как полевой исследователь и специалист он может

найти себе пристанище: как наблюдатель, описывающий тотемы и табу, присущие белой

расе западноевропейских стран и Соединенных Штатов.

Только эту метаморфозу судеб представителей социальных наук все же не стоит

принимать слишком всерьез; именно потому не стоит, что не существует такой вещи-в-

себе, как научная специализация. В качестве тезиса этот получает девятый номер.

Девятый тезис. Так называемая научная специализация есть лишь ограниченный и

сконструированный конгломерат проблем и решений. В действительности присутствуют

проблемы и научные, традиции.

Вопреки этому девятому тезису переворот в отношениях между социологией и

антропологией крайне интересен; не в силу специальностей или их наименований, а в

силу того, что он указывает на победу псевдоестественнонаучного метода.

Десятый тезис. Победа антропологии есть победа мнимого наблюдения, мнимого

описания и мнимой объективности, а потому лишь мнимого естественнонаучного метода.

Это - пиррова победа, еще одна такая победа, и мы утратим и антропологию, и

социологию.

Мой десятый тезис, готов согласиться, чересчур уж резок. Прежде всего, я отдаю себе

отчет в том, что социальная антропология открыла немало интересного и важного, что

она является богатой на успехи социальной науки. И я готов признать, что для европейца

может быть заманчиво и в высшей степени интересно, хотя бы однажды посмотреть на

себя сквозь очки социальных антропологов. Но пусть эти очки куда многоцветнее всех

прочих - они именно поэтому ничуть не более объективны. Антрополог - не наблюдатель

с Марса, каковым он себя зачастую числит и специальную роль коего он нередко и

охотно пытается играть. Да и нет оснований полагать, будто обитатель Марса смотрел

бы на нас "объективнее", чем мы, к примеру, сами на себя смотрим.

В этой связи я хотел бы рассказать одну историю; она хоть и с крайностями, но отнюдь

не единичная. Это подлинная история, хотя это и не так уж важно. Если она вам

покажется невероятной, то, пожалуйста, принимайте ее за чистейший вымысел, считайте

просто подходящей иллюстрацией, которая своим явно утрированным характером

должна прояснить один важный пункт.

Несколько лет назад я принимал участие в четырехдневной конференции, в которой по

инициативе одного теолога участвовали философы, биологи, антропологи и физики - по

одному-два представителя каждой специальности; всего было восемь участников. Тема

"Наука и гуманизм". После некоторых первоначальных затруднений и элиминации

искушения поразить других великолепием своего глубокомыслия, четырем или пяти

участникам удалось в итоге трехдневных совместных усилий подняться на необычайно

высокий уровень обсуждения. Наша конференция, как мне, по крайней мере, казалось, достигла стадии, когда все мы испытывали радостное чувство по тому поводу, что чему-

то друг у друга учимся. В любом случае мы все отдавались общему делу, пока слова не

взял присутствовавший социальный антрополог.

"Возможно, вы удивитесь, - примерно так он сказал, - что я до сих пор не промолвил ни

слова на этом заседании. Это связано с тем, что я по профессии наблюдатель. Как

антрополог, я пришел на это заседание не столько для того, чтобы принимать участие в

вашем вербальном поведении, сколько для того, чтобы это ваше вербальное поведение

изучать. Этим я и занимался. При этом я не всегда мог следовать за вашими

содержательными аргументами; но тот, кто, подобно мне, наблюдал дюжины

дискуссионных групп, знает, что от сути дела, от предмета, зависит очень немногое. Мы

антропологи, - так он выразился почти буквально, - учимся тому, чтобы рассматривать

подобные социальные феномены извне, с объективной точки зрения. Нас интересует не

что, а как-, т.е. например, тот способ, к которому тот или иной участник прибегает, чтобы

доминировать в группе, и как другие, либо поодиночке, либо путем создания коалиций

отклоняют эту попытку; как после различных попыток такого рода развивается

иерархический порядок и групповой ритуал при вербализации. И сколь бы ни

различались по видимости предлагаемые в дискуссии темы, эти вещи всегда очень

похожи".

Мы дослушали нашего антропологического посетителя с Марса до конца, а затем я задал

ему два вопроса: прежде всего, может ли он что-нибудь заметить по поводу содержания

нашей работы, а затем, не считает ли он, что имеются вообще некие основания и

аргументы, каковые он может определить как значимые или незначимые. Он отвечал, что

был слишком занят наблюдением нашего группового поведения, чтобы следить за

содержанием аргументации каждого по отдельности. Иначе он даже повредил бы своей

объективности - ведь он бы тогда вовлекся в это обсуждение, ушел бы в него с головой и

стал бы одним из нас, утратив свою объективность. Кроме того, он привык судить о

вербальном поведении (он все время применял выражение "verbal behaviour" и

"verbalisation") не по словам или не принимать слова за самое важное. Его интересуют, сказал он, социальные и психологические функции этого вербального поведения. И

добавил следующее: "Когда вы, как участники обсуждения, производите впечатление

своими аргументами или основаниями, то для нас речь идет -о факте, с помощью этих

средств вы можете впечатлять или влиять друг на друга; нас интересуют симптомы