Читаем Лога онлайн бесплатно

Когда пожелтел, покраснел и побурел лист на деревьях, когда зарядила, навалилась сплошняком нудная сентябрьская морось, Одноухий покинул свои летние низкие места обитания, глухие, потаенные ельники вдоль речушек и ручьев, где совсем почти не стало свету, зато влаги — хоть отбавляй. Да и все живое в лесу выискивало сейчас, выбегало и выползало на бугры, на их южные склоны, что нет-нет да и озарятся, прогреются слабеющим день ото дня солнышком, обветрятся осенним ветерком.

Теперь Одноухий придерживался мелколесья, выбирал для охоты пустыри и сенокосные поляны, которые опять зазеленели, пустили в рост сочную, яркую отаву. Особенно он любил свежие, нынешние или двух-трехгодичной давности, вырубки, еще не успевшие как следует затянуться травой и кустарником, все еще в глинистых красных проплешинах, с содранным, сгруженным в кучи и пласты дерном, рыхлым и оплывшим под дождичком, все еще в крепких смолистых пеньях, желтеющих спилами, в сучьях, в щепье, в обрези, в разном другом не сгнившем хламе, оставшемся после лесозаготовителей. Бегать по таким вырубкам легко, добычливо: мех не намокнет, истерзанная тракторами и машинами земля мягка.

Днем Одноухий, если не шел дождь, лежал где-нибудь тут же, где промышлял, где его настиг рассвет, в каком-нибудь пустотелом пне, куда свободно проникал ветерок, доносивший до куня все звуки и запахи леса. При дожде же он находил более надежные укрытия, забирался поглубже в землю, укладывался под валежником, под вздыбленными корнями-щупальцами выворотней. Тогда Одноухий и ночью не оставлял умятого и нагретого гнезда, терпеливо пережидал ненастье.

Но иной раз ему все-таки приходилось охотиться и в дожди, когда непогодь затягивалась, когда тело становилось слабым и зябким без пищи. Вяловатый, сильно потончавший от мокрой, свалявшейся шерсти и потому очень напоминающий ящерицу, сновал он в непроглядной черноте ночи, в непрестанно бусившей и брызгавшей со всего мокряди и набивал желудок чем попадя, чаще всего любой осыпавшейся, перезревшей и водянистой ягодой, и поскорее отыскивал новую лежку.

Зато в ясную, солнечную погоду, в лунные ядреные ночи с легким морозцем, с тонким сухим налетом инея деятельности его не было предела. Был сполна заряжен, был неутомим до самого солнца, обегивал обширные лесные участки, вынюхивал все на пути, совался везде своей куцей шныряющей мордочкой.

Голод лунной ночью он усмирял быстро: бесшумно и ловко скрадывал мелких, дремлющих низко на кустах птичек, прыгал порой молниеносно, перехватив шмыгнувшую мышь. Не брезговал Одноухий и каким-нибудь хрустким жуком, чьими-нибудь личинками, шмелиными например, найдя и личинки, и самого шмеля по запаху меда. Шмель тоже тотчас проглатывался. А наткнувшись где-нибудь на черничник или брусничник, Одноухий обязательно задерживался, утолял жажду.

Охотиться он, однако, продолжал и сытым из одного уже только азарта, желания поймать, задушить, насладиться запахом теплой крови, поиграть с полуживой, едва шевелящейся жертвой. Съесть ее потом можно — завтра или послезавтра. Одноухий хорошо запоминал, где оставлял мертвых мышей и птах. Не часто в сентябре выдаются такие удачные, уловистые ночи.

— Так я и знала, что спит! — услышал он над собой надрывный голос матери. — Как чуяло мое сердце. Никакой, мол, будильник сегодня его не разбудит. Дай, думаю, проверю. Бросила работу — побежала... Ну как тебе не совестно, как не стыдно, паразит ты этакий? Как тебя только земля держит?.. Ведь там, поди, опять вовсю мимо льется... Ведь десять часов уже! А тебе к девяти нужно... Вставай, изверг, вставай, распроклятый! Долго ты надо мной измываться будешь? — Мать схватилась за одеяло, дернула, потянула его с Ларьки, но тот успел вцепиться, удержать одеяло, не давал дальше стягивать, и она, подергав, подергав, отступилась, села, обессиленная и беспомощная, на пол, закрыла лицо руками, в голос разрыдалась.

— Ну встаю, встаю... завела шарманку.

Помедлив еще немного, Ларька наконец высвободил из-под одеяла свои костлявые, длинные ноги, покрутил патлатой большой головой, долго и мучительно зевал, пошел, продолжая зевать и потягиваться, в прихожую, начал там, не умывшись, спецовочную робу натягивать.

— Хоть бы шары свои бесстыжие ополоснул, — все еще всхлипывала мать.

— Ни к чему. Дорогой и так с ветерком и дождем продраит. Опять небось морочно? — Устроившись на пороге, Ларька возился с портянками, совал ноги в огромные резиновые сапожищи, ошметьями высохшей грязи по самый верх заляпанные. — А ты бы лучше завтрак поскорее сварганила, чем нудить-то, слезы зазря пускать.

— Какой тебе завтрак, какой завтрак? — вскочила мать, опрометью бросилась на кухню. — Я тебе и завтрак, и на обед — все в сумку положу. Только ступай, ради бога, скорее... дорогой там или как перекусишь.

— Еще чего... Дорогой. Дай хоть попить чего-нибудь, голова раскалывается.

Мать принесла и подала Ларьке трехлитровую банку, в которой болталось немного огуречного рассолу. Парень жадно приник, вытянув все из банки, оставил лишь засольную приправу на дне: слежавшиеся кусочки укропа, кусочки чеснока и хрена, пожелтевшие смородиновые листья.

— Вот и водку попивать начал, — смотрела на него мать. — Не рановато ли, не торопишься ли, сынок?.. Что из тебя дальше-то выйдет?

— Что выйдет, то и выйдет, — вернул банку матери Ларька. — Сумка готова?.. И покурить надо где-то найти, — стал он ошаривать карманы одежды отчима.

Сходив снова на кухню и вернувшись с брезентовой полевой сумкой, туго набитой чем-то, мать опять взмолилась:

— Иди ты, иди. Не трави мне душу, не околеешь без своего курева... На целых полтора часа опаздывает! И еще полтора на дорогу уйдет... Ведь тебя на работе терпят-терпят — и вытурят в три шеи.

— А пускай вытуривают, — беспечно хмыкнул Ларька. — Все равно скоро в армию.

— И тебе не совестно, а?.. И как у тебя только язык поворачивается? — На глаза матери вновь навернулись слезы. — Сызнова он хочет по деревне болтаться, бездельем маяться, людям глаза мозолить... Мало ли ты из меня кровушки-то попил, повыкачал, до своих-то восемнадцати лет, пока совершеннолетним не стал, пока тебя на работу не приняли?.. Да и с армией еще ничего ладом не известно... Сейчас у нас только октябрь, а тебя могут в декабре иль даже в январе взять... Ну что ты, скажи, делать будешь эти два, а то и все три месяца? Над матерью потешаться? В гроб, в могилу меня хочешь пораньше свести?

Ларька в конце концов нашел, что искал — смятую пачку сигарет и коробок спичек, — сунул и спички, и сигареты за пазуху, толкнул задом дверь: мать, с ее бесконечными причитаниями, не переслушаешь. Изо дня в день, считай, слушает.

Снаружи было пасмурно, ветрено, неприютно. Небо низкое, тяжелое, как напитанная, разбухшая от воды половая тряпка, — вот-вот накрапывать станет. Худо, ни к черту дело! На установке уж, наверно, вовсю факельная свеча разошлась, фонтан на три метра бьет. А если еще дождь соберется — вся нефть опять в логах будет.

Ларька не пошел улицей, а пошел, перемахнув изгородь, задворками, по-за огородам, чтобы подальше от людских глаз, чтобы поменьше потом языки чесали. И так в деревне смеются: «Ну и работушку себе Ларька Веденин отхватил: вскакивает когда хочет, идет когда хочет...» А что, работа как работа, нисколько не хуже других работ. Получше даже. И заработок вполне, можно сказать, нормальный, полторы сотни на руки, чистыми, со всеми там подоходными и бездетными налогами, и не уламывается, как в колхозе уламываются, которые, положим, на тракторе или комбайне сидят. Вдобавок — через день работает. Пришел на установку, сделал две откачки — на следующий день свободен, гуляй как душе угодно. Три с половиной выходных в неделю! Чем не работа?.. Одно плохо, ходить далековато — восемь километров в один конец. Подниматься и отправляться приходится засветло, возвращаешься — затемно. И идти надо все по лесу да по лесу, темень же в нем теперь по утрам и вечерам — хоть глаза выколи, шагу без фонарика не ступишь. А если еще на волков нарвешься!.. Вон прошлый год с одним трактористом случилось. Заглох у него трактор в поле, он и айда домой пешим. Здесь волки ему дорогу и перекрыли, обратно в трактор загнали. Да продержали в кабине до самого утра, до самого света, едва не околел мужик. Так-то вот сейчас ходить по лесу. Не то что летом. Летом ходить в удовольствие, солнышко тебе светит и пригревает, птицы вокруг поют, малинки или другой какой ягоды наешься от пуза.

Тягостны, однообразны стариковские думы.

Игнатий лежит на печи, смотрит в надоевший, засиженный мухами потолок, мычит что-то себе под нос, слова застревают, путаются в сивой бороде. Порой он переваливается на бок, к краю печи, поднимает свою копну-голову, глядит — не посветлело ли за окном, не перестало ли капать с крыши?

Не посветлело, не перестал дождь. Какой уж подряд день нудит. И не расходится по-настоящему, и не стихает. В лес не дает наведаться.

Были бы ноги здоровые, не посмотрел бы на эту морось. А то что и говорить, никудышные уже ноги-то, стариковские, семьдесят с хвостиком носят. Два последних года как прихватило их, так и не отпускало, ныли нещадно, «скрыпели», будто несмазанные, в коленках — ревматизм и еще какие-то болезни, как сказывают врачи, навязались. Но нынешней осенью болезни отступили вроде, отошли маленько «ходули», отмякли суставы и косточки — надолго ли? — и Игнатий решил поохотиться последний сезон, проститься с лесом. А то как-то враз занемог, не успел лесу и спасибо сказать, низкий поклон сделать.

Решил поставить на зиму капканы. Авось повезет, попадется одна-другая желтогрудка. Порадует сердце старику. На большую охоту, уж конечно, и надеяться не приходится, но душу отвести можно.

Ладно, съездил в сентябре в райцентр, в заготконтору, заключил договор на полтораста рублей, на сдачу пяти куничек. Меньше чем на пять куниц договор не заключают. Только так ныне с охотниками разговаривают. Никакого тебе почета, никакого доверия, будто он не сдаст, коли больше добудет.

— Что мало обязуетесь, Игнатий Терентьевич? — спросили его в заготконторе. — Плану нас горит, не знаем, как выкрутиться. Вовсе не стало промысловиков.

— Мне бы, старику, и этих-то, дай бог, поймать.

План у них горит, охотников не хватает. Откуда им быть, охотникам? Тут вон деревни целые исчезают, хлеб убирать некому, не то что охотничать. Везде планы горят, везде люди требуются. И куда они подевались, люди-то? Ни мору ведь, ни войны давно не было... Куда все разъезжаются, куда притыкаются? Почему людей на самые что ни на есть важные дела не хватает?

Ведь чего только не понаделали, не изобрели уже ученые, академики, профессора разные: и машины-то всякие, и телевизоры, и бомбы страшные, и в космос-то сейчас каждый год не по одному разу летают, а вот полегшую пшеницу с сырого поля убрать не могут. Не могут — и все тут. Может, тогда и космосом поменьше заниматься, пока на земле порядка путного нет? Ведь космос, науки, изобретения разные — дело это без конца и без края, порядок же на земле и в душах людских всегда нужен. В первую очередь нужен. А после уж космос, науки эти самые. Без первого, без матицы, так сказать, не будет большого толку и от второго.

Уймется наконец погода или нет?

Игнатию только и надо-то — попасть к Плутаихе, в Плутаихинский лог, пройти своим зимним путиком, подправить, подновить, подготовить к сезону кое-какие надежные, самые уловистые дуплянки, которые редкая куница стороной обходит. Всего-то и сделать потихоньку-помаленьку кружок километров в двенадцать-тринадцать.

Это был темный, дремучий и сонный лог, заросший вековым перестойным лесом. Лес уцелел тут лишь потому, что лесозаготовители не смогли вырубить его по крутым склонам. Вырубить, впрочем, и смогли бы, ведь заготавливают как-то древесину в горах, да просто не пожелали. Зачем надсаживаться, уродовать себя и технику, когда кругом полно более доступного леса.

Так сохранились, выстояли кое-какие лесные массивы и массивчики в здешнем краю, сохранились в них речки и ручьи от полного высыхания. В лога те собирается зверь, слетается птица. Зимой здесь есть где спрятаться от леденящих северных ветров, свободно и разбойно гуляющих над вырубленными, опустошенными пространствами, от жестких декабрьских и январских холодов, загоняющих в снег, в хвою, в дупла и норы все живое в лесу. Летом лога хранят тень, прохладу, спасают от немилосердно палящего на вырубках солнца, укрывают от ливневых гроз, неожиданно налетающих, вонзающих в косогоры, в уцелевшие на них столетние липы синие молнии, — гроз, окатывающих землю от края до края беспрерывным громовым наплывом, обивающих иногда листву крупными яйцевидными градинами.

Было в логах больше и корма: шишек для белки, ягод для рябка, глухаря и прочей боровой мелкой птицы. А там, где рябок и белка, там и куница держится. Там, где по речкам есть хоть какая-нибудь рыбешка, там и норка, и выдра с семействами своими. Барсук роет по крутым склонам глубокие норы, волки отыскивают себе укромные, потаенные места под логова, медведи находят, выстилают и обихаживают берлоги, укладываются в них на зиму. Заяц-беляк, наглодавшись в осиннике молодых, нежных побегов, скатывается в лог на дневку, чутко затаивается где-нибудь под мохнатым лапником мелкого ельника, лоси спускаются летом на водопой, на кормежку, трава здесь выше, сочнее и слаще, оводов же, слепней и всякого другого гнуса — поменьше.

Для всех находится место, приют в логах.

Плутаихинский лог был издавна охотничьим угодьем Игнатия. Он исходил его вдоль и поперек, знал в нем каждое приметное дерево, каждый приметный кустик. Знал, где можно всегда поднять табунок рябчиков, где спугнуть с лежки зайца, где набрать полный туес черной смородины, наломать белых грибов, нарезать на засолку хрустких груздей и рыжиков. Не было тайн у лога от Игнатия.

Промышлял Игнатий и по другим логам, но чаще охотился в Плутаихинском, больше настораживал там плашек на белку, черканов на колонка, больше наделывал и дуплянок под капканы на куницу.

Лог, без конца петляя и меняя направление, тянулся с юга на север километра четыре. В верховьях он разветвлялся на множество мелких отростков-ложков, питающих ручьями Плутаиху, которая и сама в верховьях походила на мелководный ручей, сама была по-ребячьи звонка, говорлива и шустра. Леса там сохранилось меньше — не такими глубокими и страшными оказались ложки для лесозаготовителей в истоках Плутаихи.