Читаем Люди, горы, небо онлайн бесплатно

Впереди в автобусе сидят разбитные крепкие парни – видно, мастера. Тоже едут в Домбай. Оин говорит таким тоном, будто Кавказ давно ему осточертел:

– Зачем нас гонят сюда, в горы? Отвезли бы лучше в Кавголово.

– Вероятно, чтобы гемоглобин вырабатывать, эритроциты, – отвечает сосед.

– Какой к черту гемоглобин, когда тут кислорода мало? На верхотуре-то…

– Вот потому, должно быть, он и вырабатывается. В результате продолжительной акклиматизации.

Они еще и недовольны. Я злюсь на этих умников. Я люблю Кавказ. И даже неплохо знаю его центральную часть. Самую, можно сказать, альпинистскую, самую спортивную. А в Домбай еду впервые. Домбай – это, конечно, не Приэльбрусье. Много здесь яркой пестроты. Оскоминной зелени. Проливного дождя… И направо и налево сплошные дома отдыха, санатории. Все это, конечно, способно- размагнитить дух спортсмена, обратить его взор от суровых, надменно сверкающих пиков к суетным утехам долин, к заманчивым огням курзалов.

Но настоящего альпиниста с его тернистого пути не совратить. Не совратить и меня, хотя мне трудно сейчас разобраться, какой я альпинист.

Мчим через Теберду, непроходимо заросшую, иногда выцветшую и сухую, как охра. Дорога напропалую петляет, у поворотов шофер отчаянно дудит, предупреждая встречные машины, нас трясет и вминает в сиденья. Немного уже мутит, и хочется есть.

Развеселый белобрысый детинушка в рубашке навыпуск и замызганной фетровой шляпе закрепляет в проходе видавший виды чемодан, кладет на него круг багровой конской колбасы, домашнюю сдобу и приглашает угощаться. Не страдая ложной стеснительностью, быстренько ликвидируем продуктовые излишки этого добряка, переносица которого украшена веснушками явно не по сезону.

В автобусе большая группа латышей, трескуче-незнакомо звучит их речь. Латыши бодры и спаяны, как звенья одной цепи, и минорная «Санта Лючия», которую они небрежно распевают, тоже плещет бодростью и радостью бытия. Запевалой – белокурая девушка. У нее как бы слегка припухшие черты лица, губы бледно подкрашены, а в глазах – бесенята.

А дорога летит под колеса, мельтешит в глазах, и я уже подремываю, и в полудреме вспоминается мне другая дорога, по которой не раз пришлось ездить в прошлые годы, – вспоминается буколический мальчишка на двуколке, запряженной осликом, и гусиный выводок, оголтело ринувшийся навстречу автомобилю, и сизая от ила гремучая река с редкостным названием, напоминающим латынь, и обожженная солнцем земля, словно размалеванная наивной кистью Пи-росманишвили. О, как остро памятны мне пейзажи, стремительно разворачивающиеся от Нальчика в глубь крутых кряжей Центрального Кавказа! Немало по тем кряжам исхожено когда-то!

Впереди пегие быки и коровы, перегоняемые с пастбища на пастбище. Они медлительны и сонливы, как вечность. Клаксон захлебывается, и шины тормознувших колес запа-ревно шуршат в Искрошенной щебенке.

– Дней бык пег, – неожиданно говорю я. – Медленна лет арба…

И тогда от стекла впервые за целый час езды (как только шея не болит!) ко мне поворачивается соседка по сиденью. У нее встопорщенные русые волосы, совсем детское лицо, серые рассеянные глаза и забавный пушок над губой. Пушок, который хочется тронуть пальцем, смахнуть застрявшую бисеринку пота.

Голос тих и бесцветен:

– Что вы такое говорите?

Уже чтобы задеть и расшевелить ее, я упрямо чеканю строфу до конца:

– Наш бог бег. Сердце наш барабан!

– Это Маяковский, – говорит девушка тем же ровным и тихим голосом.

– Вы знаете эти стихи?

– Нет. Но можно догадаться, чьи они…

Она снова вжимается в стекло, глаза у нее становятся круглыми и почти неподвижными: Домбай для нее как сказку в яви.

«Дней бык пег, – думаю я,- медленна лет арба…»

И воспоминания накатывают на меня лавиной, они беспощадны.

Собственно, то, что происходило со мной в последние годы, на посторонний взгляд совсем не драматично и даже банально. Ну, подумаешь, ушла жена. Не у меня первого.

Но она не просто ушла. Она оставила ребенка трех лет. Сына. Точнее говоря, сына я ей не отдал. А она не очень стремилась его отнять. Я не знаю, на чем именно мы не сошлись. Я решительно не могу в этом разобраться. Ну, я много времени отдавал работе Видите ли, это моя работа. В ней смысл моей жизни. В ней мое призвание. Вполне вероятно, что я отдавал ей значительно больше времени, чем жене. Чем сыну. Вполне вероятно, что я приходил домой иногда поздно. Однако я же не в ресторанах засиживался и не в карты играл! Я отдавал себя и свое время только одному радио… Я конструировал сложную сверхчувствительную аппаратуру. Я много тогда читал – не только на русском, но еще технические журналы на немецком и английском. Зато Хемингуэя, Олдингтона и Кронина мы читали вдвоем на чистейшем русском – Ирина не смогла бы пожаловаться. Хотя, скажу откровенно, мне приятней было бы познакомиться с такими писателями в подлиннике и с глазу на глаз.

А потом еще альпинизм… Что ж, тут Ирина вправе была предъявить мне претензии. Альпинизмом я увлекался до женитьбы и не забросил его, уже обзаведясь семьей. У каждого есть, как говорят англичане, хобби. Конек. Увлечение. У меня тоже… Раз в году я проводил дней двадцать в альплагерях Центрального Кавказа. Потом брал еще отпуск за свой счет – пока не стал кандидатом и мне не увеличили его – ив качестве компенсации за навязанное жене одиночество ехал с ней на Рижское взморье, куда-нибудь в теплые края или в мещерскую глушь на Оку.

Я уже был почти законченным второразрядником, когда Ирина ушла от меня. Мне не хватало одной вершины третьей «А» категории трудности. Это, конечно, солидная для меня вершина, но ведь мне приходилось бывать уже и на таких.

Дело, конечно, не в разряде. Честное слово, плевать я хотел на разряд. Мне нужны были тогда горы. Горы, и только горы. Так же, как и сейчас (но сейчас мое стремление к горам продиктовано, громко говоря, еще и некоей сверхзадачей; толковать о ней много не приходится, поскольку она чисто научного плана, а коротко скажу чуть позже). И тем це менее о горах я несколько лет даже не мечтал, понапрасну не расстраивался.

У меня на руках остался сын. Валерка. Он четыре года не слезал с них. Нет, даже пять. Пять лет! Пока не пошел в школу.

Правда, иногда за ним присматривала мать, но и мать тоже работала. Лишь в нынешнем году она вышла на пенсию, и я вздохнул посвободнее. От Валеркиных импитиг, коклюшей и ветряных осп, от забот, связанных с его воспитанием и тем, что называется прожиточным минимумом индивида, я, конечно, в весе не прибавил. Кажется, у меня лишь появилась седина. Увы, даже такой незначительный по объему гражданин, как мой Валерка, имеет свой определенный прожиточный минимум. А кроме этого обязательного минимума, он любит дорогие конфеты и игрушки, которые увлеченно ломает и рвет, добираясь до их набитой опилками или соединенной скрепами сердцевины. Заметьте, что он еще – вполне резонно – претендует на мое личное к нему внимание. Хочешь не хочешь, а толкуй с ним о разных детских сложностях. Конечно, при Иринке мне жилось удобней. Но она ушла.

Я теперь мало думаю о ней. И никогда не искал путей к примирению. За эти четыре или пять лет мне некогда было в гору глянуть, не то что поухаживать за девушкой. Разве только иногда в лаборатории скажешь златокудрой ассистентке ни к чему не обязывающий комплимент. Сейчас, пожалуй, я и постарел для этого, даже не постарел (мне всего тридцать два), а устал, физически осунулся.

Мне всего тридцать два, говорю я, но ведь это уже много, если иметь в виду, что девчонке с пушком на губе едва ли больше восемнадцати, а латышке, беспечно раскатывающей по автобусу соловьиные трели, может быть, все двадцать два…

Нет, нет, я не думаю о них. Пусть себе живут на здоровье, пусть поют себе песни, хохочут и даже целуются.

Мне возвращены горы. Я люблю горы больше всего на свете. Не считая Валерки.

Домбай не с чем даже сравнить. Эдем! Рай на земле, если не брать во внимание, что для рая мало одной роскошной природы. Нужны еще и определенные материальные сущности. Определенная сумма калорий на душу населения. Мало того, нужны еще и психические сущности. Душевное удовлетворение, например. Возможность заниматься тем, что тебе любо. Благосклонная улыбка синеокого ангела.

Впрочем, достаточно об ангелах.

Лагерь – временное обиталище людей неунывающих, шумных, энергичных. Что они не лишены юмора, в полную меру дано ощутить даже в уборной, где над известным вырезом помоста прибита вверху жестяная, в траурной кайме, табличка. Она строго указует: «Следи за манометром!»

В палатке, где мне предстоит жить, на моем одеяле нарисована кем-то из предшественников символическая рожа – возможно, снежного человека, сразу не определишь. Рожа будет постоянно бодрствовать, охраняя мой сон. Что ж, ничего не имею против…

Здесь нас четверо. Все молодые, от восемнадцати до двадцати пяти. В этой компании я уже перестарок. Но ничего, надеюсь, мы столкуемся. Пока я исподволь к ним присматриваюсь и прислушиваюсь.

Одного я уже знаю. Это Вася Тутошкин – тот улыбистый парень в потешной фетровой шляпе, что угощал нас в автобусе конской колбасой. Спрашиваю, чем он занимается дома, то есть, короче говоря, интересуюсь профессией.

Профессии у него нет.

Оказывается, можно шить и без профессии. Без всепоглощающего увлечения радио или электронно-счетными машинами. Оказывается, можно, не мудрствуя лукаво, работать кладовщиком на каком-то складе спорттоваров и быть вполне довольным жизнью.

Вася Тутошкин, например, доволен.

Он хотя бы приятный парень – излучает что-то такое к нему располагающее. Подмигивает, кивая на соседа: каков, мол?..

Сосед, шахтер из Подмосковья, добытчик бурого угля, приобрел путевку в альплагерь, как в дом отдыха. Была лишняя путевка в месткоме – вот и дали. Езжай, шахтер, в горы, подыши синевой… Правда, он не очень огорчился, узнав, что такое альпинизм в натуральную величину.

Звать его Петром, он довольно тощ и оттого подвижен, уши у него лопухами, и нос массивный, и кадык выпирает мощно – что и говорить, это еще черновая обдирка, а не человек в отшлифованном виде. Кажется, задень его – и оцарапаешься, как об арматуру.

– Ухо, горло, нос, – шепчет Тутошкин, и я понимаю, что эта кличка пристанет к шахтеру накрепко.

Любопытно, что прошепчет Тутошкин кому-нибудь обо мне; я будто бы сколочен без особого изъяна и лицо в норме, но очкарик, без очков двух шагов не ступлю. Я долго форсил, и в десятом классе ходил еще без очков, у карты безнадежно плавал, тыча указкой наугад, но не подавал виду, что уже ничего ее различаю. Видимо, этим себе основательно повредил.

Паренек на кровати, что стоит к моей спинка в спинку, укладывается спать: уже давно свечерело, легла на парусину роса. В палатке прохладно.

Он недавний школьник, этот круглощекий Володя Гришечкин. У него голубые глаза. И физика, не столько дух, сколько букву которой он усердно усваивал с шестого по десятый, как видно, пошла ему впрок. На ночь он «заземляет» себя какой-то проволокой, в прямом смысле привязывает за ногу к спинке кровати – по его понятиям, все то электричество, которое вобрано им за день, уйдет в землю и облегчит ему сон. Гришечкин смолоду бережется от перегрузок. Он далеко пойдет.

Долго не могу заснуть. В соседней палатке знакомые мне латыши с устрашающим рыком исполняют на губах и на всяких подсобных инструментах импортные джазово-негритянские мотивы. Неунывающий народ! Нам бы в палатку такой накал, а то и впрямь дрожь пробирает.

Утром заглядывает плотный симпатяга в кожаной куртке на «молниях» – такие парни успешно занимаются борьбой. Оказывается, он тоже занимался борьбой, но потянуло к «интеллектуальному» спорту.

Хочет записаться к нам в отделение. Звать – Ким Попов.

– Но у нас еще никакого отделения, – говорю я.

– Уже разбивают. Из вашей палатки жук такой, в шляпе, тоже получил задание – он старостой будет, что ли.

– Быстро осваивается, – бормочу я. – Хотя кандидатура как будто подходящая.

Выходим из палатки, щуримся - непривычно яркое солнце. Мимо пробегает рослая, с накрашенными губами девица в шортах.

Ким уже знает ее и знает, что она вовсе не девица.

– Мадам Персикова, – вздыхает он. – Говорят, у нее двое детей. Но как сохранилась!

– Если двое детей, то у нее, вероятно, есть муж, – осторожно замечаю я.

– Да. Конечно. Мастер спорта Персиков. Они оба мастера и вместе здесь в лагере. – Внезапно Ким ожесточается. – У меня у самого жена и дочь, но я наблюдаю за Персиковой без угрызений совести. Никто не запретит мне любоваться красотой. Для меня эго процесс творческий.

Ну что ж, возможно, и творческий. Во всяком случае, красотой любоваться никому не запрещено. Для этого, пожалуй, стоит заниматься альпинизмом. И для этого и для того, чтобы хорошо сохраниться.

Вылезает на свет божий Гришечкин, заспанный, взлохмаченный. вероятно, уже вполне освобожденный от излишков электричества. Он беспокойно обозревает сверкающие грани Софруджу – нашей зачетной вершины. Видно, что он удручен.

– Неужели и спальный мешок в гору тащить?

– А в чем спать будешь? – спрашивает Ким. – Тебя, кроме спального мешка, еще знаешь как поднагрузят!

Гришечкин, молчит не меньше пяти минут – мучительно размышляет. И, вдруг встрепенувшись, говорит:

– А что еще, кроме спального-то, тащить? Вроде больше-то и нечего.

– А консервов дня на три, харчишек? А ледоруб, а набор веревок? А девчатам груз облегчать в порядке галантного обхождения? А дров для начала?..

Гришечкина становится жалко: у него такой пришибленный вид…

– Ты в физике силен, – говорю я, – вот и придумай какой-нибудь рычаг, систему блоков. Р-раз – и на вершине.

Еще издали слышно сопение Тутошкина – у него на шляпе красуется уже не привычная всем нам кремовая лента, а мощный, шелковистого блеска, завязанный кокетливым узлом репшнур. Сразу видно, что альпинист.

Он переводит взгляд туда же, куда смотрим и мы,- на макушку Софруджу. Как всегда, он беспечен и мил. На него приятно смотреть.

– А, чего там, – смеется он, – мышь копны не боится. – Под «копной» он разумеет Софруджу. – Пойдем лучше девчат наших проведаем. Записал тут в отделение двух эстонок – как, ничего?..

– Ничего, – басит Ким. – Нужно крепить дружбу народов. А как у них конфигурация?

– Есть конфигурация, – туманно отвечает Тутошкин, сияя зубами; по-моему, он не знает, что за зверь эта конфигурация. – Такого добра навалом…

«Эстонки» оказались из Баку. Конфигурации у них нет. Все фикция! Одна, правда, еще туда-сюда, сдобная такая дивчина, а другая – худенькая, задумчивая. Я ее уже знаю: это моя соседка по автобусу, всю дорогу глазевшая на Теберду.

Она в общем ничего, и спортивная одежда ей идет. Финки – брюки со швом посередине – мягко обрисовывают ноги. Девушку зовут Катя Самедова. Но она не похожа на азербайджанку. И ее подруга тоже. Подруга, судя и по внешности и по фамилии, типичная армянка: Венера Сасикян.

Глаза у Венеры поразительные. Как у куклы, у которой они могут открываться и закрываться. И такие же игрушечно-неосмысленные.