Читаем Лис онлайн бесплатно

Спасибо, что вы выбрали сайт ThankYou.ru для загрузки лицензионного контента. Спасибо, что вы используете наш способ поддержки людей, которые вас вдохновляют. Не забывайте: чем чаще вы нажимаете кнопку «Спасибо», тем больше прекрасных произведений появляется на свет!

Лис любил лежать в высоких сводчатых окнах под куполом старой церкви. Он лежал на спине, задрав ноги на стенку окна, и глядел в небо. Лису нравилось, когда полная луна освещала все вокруг, и от деревьев на кладбище внизу ложились длинные черные тени. Кладбище было очень старое и запущенное. Оно заросло древними вязами и кленами, под кряжистыми ногами которых путались молодые побеги, не выраставшие высокими из-за нехватки солнечного света. Странное дело, на кладбище до сих пор сохранились дорожки, хотя, к этим могилам уже лет тридцать, как никто не ходит. Молодняк не решался расти на этих тропинках и просто обступал их плотной стеной. Лис иногда бродил по кладбищу, разыскивая старые надгробные камни. Найдя такой, он постукивал по нему костяшками пальцев, а затем прикладывал к его холодной мшистой поверхности свое заостренное ухо. Иногда останки отзывались слабым ворчанием, и Лис, обежав несколько раз в восторге вокруг еле видной могилы, стучал снова, требуя выйти наружу. Однако все те, кого здесь когда-то похоронили, были уже слишком слабыми, чтобы выйти, и лишь немощно шевелились под землей. Понаблюдав за вздрагивающей землей и поскулив тихонечко от удовольствия, Лис убегал, а могила еще долго бугрилась и ворочалась.

В ветвях деревьев гнездились грачи и галки, которые всю ночь спросонья переступали на месте и дремотно каркали. От нечего делать Лис любил подкрасться к ним, спящим, и во всю мочь заржать молодым жеребцом. Птицы, насмерть перепуганные, срывались вверх, а виновник переполоха носился с ветки на ветку и хохотал.

В лунном свете небо становилось прозрачным и бездонным. Лишь несколько самых ярких звезд светились, изо всех сил стараясь не затеряться в блеске королевы — Луны. А она, круглая, как круг на воде, и большая, как Солнце, бесшумно шествовала над уснувшим миром — деревнями, оврагами, озерами и перелесками. Она проходила над табунами лошадей, бродящими в полях, и коровами в загонах, погостами и реками, поездами и домиками затерянных станций. Она шла тихо и незаметно, говоря всем: «Спите, спите. А чтобы вам лучше спалось, я буду петь колыбельные песни». Она пела их и они переливались в воздухе невесомые и красивые. Но видеть их могли лишь Лис да коты, бродящие по ночам у своих дворов. Они не спали и стерегли ночь.

Лис опустил ноги со стены и свесил их вниз. Поглядел по сторонам, прислушался. Где-то недалеко пропел петух. Лис взвизгнул и бросился по отвесной стене вниз, цепляясь, как паук, за крошечные выступы в кирпичах. Потом вскарабкался на колокольню, высунулся неведомой кукушкой из круглого окошка на самом верху и прокукарекал в ответ, все так же егозя и трясясь от радости. Петухи по всей деревне стали откликаться. Лис закричал снова — те опять откликнулись. Так продолжалось некоторое время, пока вся окрестная птица не втягивалась в игру. Тогда Лис издал неожиданно странный петушиный крик, от которого те попадали с насестов и замолчали на несколько дней. Хозяйки долго потом удивлялись, почему петухи ходят, как побитые, не поют и не подходят к курам. А Лис опрометью бросился по стене вниз и побежал к пруду.

В пруду жили русалки. Лунными ночами они выходили на берег и рассаживались на ветвях старых ив, склонивших над водой седые ветви. Русалки доставали частые гребни и начинали расчесывать свои длинные зеленые волосы. Они сидели так подолгу, лишь изредка грустно перекликаясь. Тогда над гладким, как застывшее серебро прудом прокатывался заунывный звук, он отражался от берегов и прибрежных деревьев и долго блуждал над спящей водой, покрывавшейся сырыми вечерами густым туманом. В тумане звук рассыпался на осколки и казалось, будто множество людей заблудилось и бродят в белесом полумраке, промахиваясь друг с другом руками и тоскливо окликая друг друга. Расчесывая волосы, русалки иногда поднимали их на свет и смотрели сквозь них на луну. Если волосы бывали хорошо расчесаны, они смеялись, а их смех разлетался серебряным звоном, дробясь на водяном зеркале.

В ночь на Ивана-Купалу они вили венки из белых цветов и водили хороводы. Лис любил смотреть на них в это время. Он видел их длинные рубахи до пят, под которыми колыхалось прозрачное белое тело, красивые бледные лица, которые так редко трогает улыбка, и ему при всем его беспокойном характере становилось грустно. Русалки — вечные невесты, и еще ни одна из них не дождалась своего жениха.

А в русальную неделю на них как будто что нападало, они становились злы и веселы. С наступлением темноты они выходили из воды и бегали по лесам и полям. В это время Лис часто носился с ними рядом, то похрапывая, как конь, то фыркая собакой. Останавливался, глядел, высунув язык, им вслед, вставал на четвереньки и бежал снова, мокрый от росы и пьяный от гонки. Русалки, сделав круг, снова возвращались к пруду, скидывали рубашки и, белея тонкой кожей, с криками и смехом бросались в воду. Лис, отхлебывая горячим языком прямо из пруда, влетал за ними. Однажды они схватили его и, прижавшись холодными упругими телами, потащили под воду.

— Пойдем с нами, женишок. Женись на нас! Или мы не красивы? — прижимались еще ближе, брали за плечи, целовали в губы, шептали: — Пойдем, слышишь, — а сами шли все глубже и глубже.

Лис задурачился, закричал:

Ах, вы водявы, смерти на вас…

Заблажил, хватая ртом воду и захлебываясь. Стал царапать скользкие тела, сверкая хитрыми глазами, и вдруг впился в губы одной, прижался всем телом, обнял.

— Ах, — только и сказала та, оттолкнула его, за ней другие.

— Бес, недотыкомка!

Лис залился смехом, в брызгах вырвался на берег, упал на песок, загреб его пальцами и бросил в русалок.

— Водявы!

Русалки, погрустнев, вышли на берег, надели рубашки и, поправив венки, пошли водить хороводы по мокрой от тумана траве.

Лис запрыгал радостно, вбежал в середину круга, заверещал, забился.

Лис бегал в кругу, брызгал на них росою, но они, не замечая его, продолжали петь.

Лис пытался перепеть, затягивал:

Потом умолкал, и, рванув кругом внутри хоровода, убегал в лес.

Церковь не всегда была пустой. Когда-то давно она была красивой и светлой с жестяной крышей и большим железным крестом. В центре креста было солнце, похожее на ежа. На колокольне висел колокол, и когда в него звонили, его могучий голос разлетался на двадцать верст вокруг. Заслышав его, люди крестились и что-то тихо шептали, а Лис удивленно пожимал плечами, глядя на них. Ему нравилась церковь, он не боялся ее. Его не пугал ни голос колокола, ни крест на крыше, хотя вообще-то люди думают, что бесы не любят церквей. Иногда Лис пробирался внутрь во время службы, чтобы посмущать прихожан. Совал им в карманы конские яблоки, чихал громко, дергал баб за юбки, подталкивал парней к девкам и сам терся о них. Однажды он рассыпал по полу нюхательный табак, и обедню не дослужили даже до середины — разбежались, чихая и растирая красные глаза. А Лис зацепился за какую-то перекладину наверху и раскачивался там, смеясь и чихая громче всех. Мужики вышли из церкви, шумно высморкались и, махнув рукой, отправились в кабак. Бабы повели ребятишек домой, где растопили самовар, а потом сели пить чай с маленькими кусочками сахара.

По воскресеньям невидимый Лис пробирался на такие чаепития, воровал сахар, с треском грыз его, сидя в углу. Остатки зажимал в потной ладони и относил муравьям в лес. Там он наклонялся над муравейником, обнюхивал его, подрагивая носом, и высыпал сахар приговаривая:

— А-а, мураши, мураши, футь-футь-футь. Ешьте-ешьте, брюхо тешьте.

Муравьи хватали эти белые глыбы и начинали суматошно носиться с ними по всей горке, не зная, что делать со свалившимся богатством. Бросались расширять входы и затаскивать сахар внутрь. Лис, пофыркивая, наблюдал за ними:

— Футь-футь-футь, мураши.

Последние крохи он закидывал в первый попавшийся улей и, погудев туда, чтобы раздразнить пчел, убегал со всех ног к пруду. За ним летел разъяренный рой, а он только ухал и хохотал. Пробежав незамеченным через всю деревню, он бросался в пруд и плыл на глубину, где на дне, в полумраке, отдыхали русалки. Спящим можно было связать волосы друг с другом, но еще лучше было наловить мелких рыбешек и запустить их водявам под рубашки. Такой переполох начинался!

В церкви вел службы поп. Маленький такой, невидный. Было ему лет около сорока, но до сих пор в нем осталось что-то детское, беззащитное — то ли в неловкой фигуре, то ли в открытой тонкой шее, то ли в близоруком прищуре. Он носил очки, от которых у него к концу службы слезились глаза. Борода его была небольшой и редковатой. Иные батюшки, глядишь, еще в семинарии с бородищами до пупа похаживают, а у этого только к сорока годам и отросла. Здоровьем он был не то чтобы слаб, но очень за него боялся. И когда его вызывали посреди дождливой ночи в соседнюю деревню причастить умирающего, он долго укутывал горло шарфом и всегда надевал галоши. Потом раскрывал на пороге зонт, садился в телегу и говорил мужику, приехавшему за ним: «Ты бы, братец, как-нибудь побыстрее, что ли, а то …» — у него была привычка не договаривать фразы. Мужик, перекрестившись, встряхивал вожжами, а он читал про себя молитву на счастливый путь и, вздыхая, устраивался поудобнее на мокром сене. Еще у него была привычка, идя вдоль стены или забора, постукивать по ним чем-нибудь, хоть зонтиком, хоть рукой, будто ощупывая дорогу. Крестьяне подшучивали над ним за глаза: «Аль, ослеп у нас батюшка-то? Как теперь служить будет? Ну да ничего, может мы когда подскажем, а где, может, сам придумает».

И голоса у него тоже особого не было, разве иногда только, когда распоется, лицо раскраснеется, глаза заблестят, тут и голос прорезается, и весь приход после службы говорит:

— Батюшка-то сегодня, ох, разошелся. Пел, аж дрожал.

И хотя случалось такое редко, но именно за такие моменты и любил поп свое дело. После таких служб он весь день ходил веселый и чистый, как первый снег. Всем улыбался, за грехи на исповеди особо никого не журил и молился вечером с особым усердием и любовью.

Поп, тяжело дыша, тащил по ступеням котел с книгами. Этот коридор с лестницей был проделан в стене церкви и вел на крышу. По нему ходили редко — незачем, только если крыша прохудится или купол с крестом вычистить надо. В коридоре кругом были вороха пыли, которые священник задевал широкими рукавами и подолом рясы. Паутина, толстая от набившегося в нее мелкого сора и похожая скорее на водоросли, висела на его голове и плечах. Поп покраснел от натуги, переставляя котел со ступеньки на ступеньку. Он шумно отдувался, поминутно останавливался, опираясь на свою ношу.

— Тух-тух. Тяжело. Спаси Господи.

Свечки он с собой не взял — обе руки были заняты, а потому щурил близорукие глаза, немного испуганно вглядываясь в темноту, еле разбавленную редким светом снизу, откуда он пришел. Котел глухо бухал по камням. Звук отдавался от стен и метался по проходу грузной совой. Человек останавливался, робко прислушивался и, убедившись, что за ним никто не идет, шел дальше. Вскоре он забрался на самую крышу, где было совсем темно и душно от нагретой жести. Поп за что-то запнулся и чуть не упал, грохнув котлом об пол.

— Разбился? — раздался озабоченный голос из темноты.

— Ох-ох, — еле слышно от испуга вымолвил человек. Неловко зашарил по карманам в поисках спичек.

— Кто здесь? — только потом сообразил спросить.

Спичка зажглась, осветив сидящего в углу под самой крышей Лиса. Как и человек, он был весь в паутине с пылью, но не был таким испуганным, а наоборот, улыбался широко, во весь рот. Человек отшатнулся к стене. Бес состроил невинную рожицу.

— Ты что, испугался?

Тот молчал, не в силах произнести ни слова.

— Что ж ты молчишь-то, будто утки язык у тебя съели?

Лис подождал немного, но ответа не последовало. Сокрушенно покачал головой.

— Ну, перекрестись, что ли. Может, полегчает.

Спичка догорела. Поп бросил ее на пол, обжегши руку. Боль привела его в себя. Он последовал совету беса, перекрестился и застыл, прислушиваясь. Лис тоже замер. В коридоре повисла тишина. Ничего не услышав, поп уже решил, что отогнал от себя нечисть и повеселел.

— Помогло? — раздался заботливый шепот «нечисти».

— Ох, — только и смог сказать человек, и еще сильнее вжался в стену.

«Это наказание мне за грехи. Знать Господь испытывает крепость мою в вере. Позволил дьяволу наслать на меня наваждение. Сейчас страсти начнутся», — решил. Он зажмурился, и стал читать про себя молитву. Время шло, а страсти все не начинались.

Лис, видевший в темноте, устал от безделья, залез рукой в котел, и зашелестел там книгами. Священник заволновался, открыл глаза, но все равно ничего не увидел.

— Тебе чего там надо? Не трогай.

Бес что-то невнятно пробубнил в ответ, шурша страницами.

— Положи на место, тебе говорят.

Спички он выронил и беспокоился в темноте беспомощный. Лис бормотал что-то, вздыхал, наконец, положил книги обратно.

— Ничего не понимаю.

— Дураком родился, дураком и помрешь. Прости, Господи, — пробормотал он шепотом. То, что ничего страшного не происходило, очень обрадовало его, даже страх прошел.