Читаем Лирика онлайн бесплатно

Слова сгорают. Остается пепел.

Я, этим пеплом голову посыпав,

стою в пыли, как полоумный дервиш,

гляжу в глаза прохожим и зевакам

и слепо верю в праведность молчанья.

И, в страхе умереть без покаянья,

все жду того, кто первым бросит камень

в грехи мои, свершенные во имя

желанной цели - стать тебе любимым.

В пыли утрат - увы, невосполнимых,-

в пыли надежд несбыточных и бренных

рисую сердце прутиком кленовым.

Так трудно быть всегда иным и новым!

Tак просто стать привычным и нелепым...

Душа сгорает. Остается... пепел?

Двое идут по вечности,

По краешку, след в след,

От игрека - до бесконечности,

До разности "да" и "нет".

Двое идут по времени,

Вдоль частокола дней,

От легкости и - до бремени,

От света - к игре теней.

И, подчиняясь данности,

Привычно гася свет,

Прощают грехи за давностью

Ни в чем не повинных лет.

И, не впадая в крайности,

Обыденно, как обед:

"Ты любишь мои странности.

А я вот твои — нет".

Что ты не спишь,

мой загрустивший город?

Притих,

побледнел

и даже осунулся.

Сиплая вьюга -

это еще не повод

для серой бессонницы...

Ветер,

взобравшись

под крышу звонницы,

трогает

сонные колокола;

и тихая,

блеклая,

потусторонняя мгла

запрягает душу в повозку ночи

и берется за повод...

Что ж ты не спишь,

мой загрустивший город?

Не могу прикурить - не горят отсыревшие спички. 

Тонет в лужах перрон, как в разливе вселенских морей. 

Моей библией стало расписание твоей электрички, 

Ожиданье субботы стало вредной привычкой моей. 

Я не знаю, на кой мне сдалась эта мокрая осень, 

Я не знаю, зачем я курю этот гнусный "Опал". 

Прихожу к пониманию, что ты не приедешь и в восемь. 

Прихожу к ощущению, что я, очевидно, пропал.

Орхидеи на рельсах - как выходка сюрреалиста.

Полстакана в ботинке - почти стопроцентный симптом. 

Вот, мужчина-за-тридцать вдруг стал мужичонкой-за-триста, 

И холеный котяра вдруг стал шелудивым котом.

И не важно уже, что предчувствия не обманули, 

Что в вокзальном буфете - один только кислый "Агдам", 

Что вокзальная шлюха с глазами отстрелянной пули 

Ожидает меня у киоска "Прием телеграмм"... 

Не могу прикурить. Не горят отсыревшие спички. 

Тонет в лужах судьба, как в разливе вселенских морей. 

Мне теперь вспоминать позабытые за год привычки. 

Мне теперь отвыкать от вокзальных слепых фонарей...

Мне подрезали крылья. Хотел полететь - да невмочь.

Оперение мое от засохшей крови побурело.

Я затих в камышах. Опускалась дождливая ночь,

А в саду кто-то пел, и печальная лютня звенела.

Ах жестокие руки! Я их о пощаде молил,

Я вытягивал шею и плакал - не слышали плача.

И безжалостный нож от свободы меня отрешил,

Я не знаю, зачем... Может быть, невозможно иначе.

И, сложив пополам зачерненную плотную бязь,

Завязали глаза, чтоб не видел зовущего неба...

Кавалеры шутили, а юные дамы, смеясь,

Мне бросали кусочки духами пропахшего хлеба.

А глумливая чернь потешалась моей слепотой,

И швыряли мальчишки так бьющие больно каменья.

Говорили собратья мои, что теперь я — ручной,

Предназначено мне для фонтана служить украшением.

С неба падали шорохи вольных, расправленных крыл - 

Пролетала куда-то моя лебединая стая...

Я рванулся за ней, я о режущей боли забыл...

Но держала вода. Она тоже, наверно, ручная...

Мне подрезали крылья. Хотел полететь - да невмочь.

Оперение мое от засохшей крови побурело.

Я затих в камышах. Опускалась дождливая ночь.

А в саду кто-то пел, и печальная лютня звенела.

В переплетении улиц -

этих нервов огромного города,

дрожащих от напряжения -

мелькнуть

то ли неоновым бликом,

то ли тенью, отброшенной ветром.

Разбиваясь о скалы стен

отражением гула клаксонов, сирен и моторов,

задыхаясь в бензиновой гари, в толпе, в переходах,

пропадая в пасти подземки

и выходя на поверхность

обглоданным,

серым,

безликим;

в рывке,

начинающем новый забег

в никуда

ниоткуда,

в тоске

обреченного на вымирание

ситиозавра,

в безумстве

погони за завтра

или

избегания вчера

вдруг

споткнувшись,

матерясь и хрипя,

упасть посреди улицы

обломком толпы,

не чувствуя ног,

и увидеть

в асфальтовой трещине

тихий

пробивающийся

к небу

вьюнок.

Вечер крадется

черно-бурым лисом,

принюхиваясь к тишине,

поскуливая

от предвкушения добычи.

Крадется ко мне -

серому мышу

предместий большого города,

путающему следы

в безнадежной попытке скрыться.

Нервно лизнув водЫ

из туманного озера,

припадает к земле,

а глаза - лукавы и пасмурны.

И как бы я ни старался

спрятать себя - в переулках,

в подземке,

в подъезде

в работе,

во сне, -

он найдет меня,

и мой одинокий писк

станет прощальным гимном

уходящего дня.

Спи.

Я выключу всех петухов

в радиусе километра.

Спи.

Я разобью все фонари,

чтоб не светили всуе.

Спи.

Я из рогатки собью луну

и пинков надаю ветру.

Спи.

Я морским узлом завяжу

Звонкие дождевые струи...

Спи...

Я буду твоим сном -

цветным,

эротическим,

сладким...

Бесшабашным

котом

мартовским

(Мр-р-р!)

на нежности падким...

Везде, куда смогут добраться

мои очумелые губы,

затлеют

на бархатной коже твоей

терпкие поцелуи...

А руки,

мои загребущие руки,

теряя сознание

от встречи

с тайными тайнами

твоего мироздания,

заблудятся в чаще волос...

И дрожью

и стоном

и звоном

падающих с неба звезд

станет душа,

готовая вспыхнуть...

Эй, любимая,

радость моя,

может быть хватит дрыхнуть?..

Рассвет,

белым котом,

забрался к тебе на колени.

Ты ласково гладишь его,

а во мне просыпается ревность.

Я тоже хочу быть котом,

но только -

полуночно-черным;

и так же

лежать у тебя на коленях,

дремотно мурлыча,

и впитывать кожей

твои осторожные пальцы,

блуждающие

в сумраке моих сновидений.

Уверовав в бессмертие души,

ступить в прохладу старенькой церквушки,

где благостно-смиренные старушки

о чем-то молят Господа в тиши.

И там, в себе, в нехоженой глуши,

дойти до позаброшенной избушки,

где тихий мальчик, позабыв игрушки,

извечных истин угли ворошит.

Крестясь несмело, встать под образами -

глаза в глаза; о времени забыть

и чувствовать, как неразрывна нить

протянутая жизнью между нами.

Не обмануть ни делом, ни словами.

И всех грехов уже не искупить.

Горьки губам разваренная сыть

и кровь Его вприпивку со слезами.

А уходя и оглянувшись вдруг,

"Храни тя Бог!" услышать и в волнении

почувствовать, как ранит раздвоением

колоколов в лазурь летящий звук.

Осмелиться и заступить за круг,

очерченный удушливым сомнением.

Бессмертие души, с благословением,

как боль принять из почернелых рук.

Во сне твоем, где кружат звезды-птицы

над скриплой каруселью мироздания,

улягусь я на покрывале ночи,

под голову нарвав прозрачной ваты

из облаков, стремящихся к рассвету.

Улягусь где-то на краю дороги,

отбросив посох, - пилигрим усталый, -

и буду слушать тихий шорох ветра

в цветах и травах, что в меня врастают.

В цветах и травах, где угаснут звезды,

упавшие с небес листвой осенней,

останусь вечно придорожным камнем.

Навек в тебе, навек в твоих объятьях;

и пусть застынет время мертвой глыбой...

Я снюсь тебе?.. Молю, не просыпайся!

Лазурное небо кокетливо смотрится в лужи.

Иду переваривать наскоро съеденный ужин.

Доволен собой, воробьями, девчонками в платьях,

Готовый обнять или сам замурлыкать в объятьях.

Очищен минувшей грозой и наивен, как в детстве,

Я против войны, наводнений и всяческих бедствий.

Я за: полусонный июнь, воробьев и девчонок,

За кошек, сирень, вкусный ужин и счастье с пеленок.

Позволив себе сигарету и легкость походки

(Как следствие рюмки за ужином выпитой водки),

Я просто иду. Я бесцелен, как ветер в пустыне.

Я прост и обычен, вовеки и присно и ныне.

В лазурное небо смотрю и не прячу наива,

А там, в вышине, где все ясно, светло и красиво,

На облаке белом, расплывшись в нетрезвой улыбке,

Мой ангел сидит и тихонько играет на скрипке.

Она была как завершенье

Пути, прочерченного в ночь.

Как чей-то крик, как преступление,

Как боль, которая невмочь.

Она была как расстояние,

Ужатое в один нейтрон,

Как тяжкий грех без покаяния,

Как замерший в стволе патрон.

Она не ведала сомнений

И не умела сожалеть;

Она бросала в ворох терний

Звезду, желавшую гореть.

Она была судья надежде,

Она была палач мечте,

Сводила многозначность "прежде"

К своей нелепой немоте.

В извечном страхе продолженья,

В боязни нежеланных тем

Она была - одно мгновенье,

Она была почти ничем.

Она была всего лишь точка

В конце прощального письма -

Там, где надломленная строчка,

Не выдержав, сошла с ума.

Ну что ты маешься, душа?

Ну что ты мечешься, родная,

И замираешь, чуть дыша,

Сама себя не понимая?

Ты в ожидании трамвая,

Ушедшего давным-давно,

Стоишь у линии, мечтая

О том, чему не суждено...

Как глупо... Впрочем, все равно.

Нам выпали смешные роли:

Мы - два шута в немом кино -

Без слов, без разума, без воли.

Давай по двести выпьем, что ли?

И потолкуем, не спеша,

О том, как неказиста доля,

О том, как осень хороша.

И пусть цена нам - два гроша,

Во всем есть смысл, я точно знаю.

Так что ж ты маешься, душа?

Так что ж ты мечешься, родная?

Видишь, как пусто в доме?

Это все ветер...

Не стоило так широко

открывать окна.

Слышишь, как тихо в доме?

Это все вечер...

Не следовало

задвигать шторы

и зажигать свечи.

Чуешь, как холодно в доме?

Это все осень,

рыжей приблудной собакой

свернувшаяся у огня...

Знаешь..?

А впрочем,

какая разница -

ведь все равно ты

больше не любишь меня...

На цыпочках, медленно-тихо,

Как осторожная мышь,

В душу прокралось Лихо,

И пофигу ему "Кыш!"

Презревши мою конституцию,

Устои мои поправ,

Устроило революцию,

Лишило меня прав

На самоопределение,

На однозначное "нет",

На утро без настроения,

На праздники без конфет.

Понижен порог критичности,

У мозжечка - антракт.

И раздвоение личности -

Почти свершившийся факт...

А в очередь за орхидеями

Такие же зомби как я,

В погоне за сверхидеями

Утратившие себя.

Толкаясь в вонючем автобусе,

Сжимая в зубах цветы,

Прокладываю на глобусе

Маршрут к твоему "Ты?!"

И, следуя на заклание,

Влача за собой грехи,

Твержу я, как заклинание,

Увы не мои стихи.

Я втюхан до неизбежности,

Я выпит тобой до дна,

Я в полумраке нежности

Распался на времена.

Куда-то ушло прошлое,

В руинах плюсквамперфект,

И только причастие пошлое

Еще натворит бед...

Встаю я на путь аггела,

И, видя какой я лох,

В кулак чертыхаются ангелы,

И улыбается Бог.

На цыпочках, медленно-тихо,

Как осторожная мышь,

В душу прокралось Лихо...

А ты не слышишь. Ты спишь.

Женская моя рифма,

Нежная до истомы,

Все твои биоритмы,

Кажется, мне знакомы.

Все твои перепады

Мысли и настроения,

Каждый оттенок взгляда,

Каждая тень движения.

Всюду идя за мною,

Часто — напрополую,

Грела своей душою

Рифму мою мужскую.

В строфы слагались годы.

В "грезы" вплетались "грозы"...

Всё не случались оды -

Чаще писалась проза...

Вот ты пригрелась рядом.

Спит на ресницах вечер.

Прошлое — снегопадом

В поле уносит ветер.

Дай, поцелую, что ли,

Эти глаза родные.

Жизни моей ты доля,

Чувства мои живые.

И не найдя управы

На трепыханья сердца:

- Господи Боже правый,

Чем заслужил я это?

И в перебое ритма,

Тревожа дыханием веки:

- Ты моя женская рифма.

Единственная. Навеки.

Вечер играет

на струнах дождя

что-то из прошлого.

Слушаем,

и не слышим,

и не включаем свет,

потому что не хочется,

потому что страшно

увидеть глаза напротив,

в которых

вечер играет

на струнах будущего

что-то надрывное -

что-то очень похожее

на одиночество.

Едва доживая до нового вечера,

Привычно сметая с пути препоны,

Они становились частицей вечного,

В единое соединив телефоны...

За недосказанностью многоточия

Скрывая свои наболевшие раны,

Она кокетливо намекала на "прочее",

На кофе в саду, на скамью и тюльпаны.

Он отвечал несерьезными смайлами,

Просил телефон, говорил о встрече,

И правда забыв, что с его данными

Об этом просто не может быть речи.

И, ежедневно встречаясь за столиком,

Здороваясь тихо, не зная друг друга,

Они расходились, неся в себе толику

Соединившего их порочного круга.

Им не дано стать частью трилогии...

Но каждым вечером, когда стихнут стоны,

В соседних палатах одной онкологии

Светятся, светятся их телефоны...

Вот и все... Я по первому снегу

Ухожу - не прощаясь, без слов;

Изменив бесконечному бегу,

Избегая неверных шагов.

Там, где сумрачно стынет дорога

В окружении томных берез,

Я увижу, наверное, Бога,

Я, быть может, заплачу без слез.

Вот и все... Три навязчивых слова

Безысходностью долбят в висок.

Кто-то сможет все выначать снова, -

Я, наверное, просто не смог.

Утро пьяное спит под забором,

Колокольный плывет перезвон.

Нынче станут мне ангельским хором

Два десятка озябших ворон.

Вот и все... Закусив коркой хлеба,

Никого ни за что не кляня,

Постучусь в предрассветное небо:

Здравствуй, Господи! Примешь меня?

Она торопилась куда-то,

Разваливала мосты...

И, нервно прикурив от заката,

Ушла навсегда... А ты?..

Ты, правда, не верил,

Что сможешь ее удержать?

Хотя б на пороге, у двери,

На десять минут, на пять?!

Ведь правда, ты мог свалить все

На близкую ночь, на грозу;

Ты мог побежать и догнать ее

Там, внизу,

Зонтом прикрывая гордость,

Стирающую плевок;

Но ты легко отвечал на подлость,

А на любовь - не смог.

И что это, право, за игры,

Ну что за блажь!

Хватать пистолет из сейфа -

Не твой типаж.

И ты не похож на пирата,

Чтоб молча хлебать ром;

Возможно, ты был им когда-то,

Но - не нутром.

И зря ты маялся, глядя пусто,

Ствол уперев в висок.

Да, ты всегда легко нажимал на чувства,

А вот на спуск - не смог.

Глаза в глаза, в полночной тишине,

Когда минуты так неумолимы.

И кажется, что мы опять любимы,

И хочется покаяться весне.

Глаза в глаза... Но страх неодолим,

Как мнение, навязанное свыше.

И кот, орущий на соседней крыше,

Печален, как влюбленный серафим.

Глаза в глаза - до боли, до тоски,

До рвущегося из гортани крика...

Но гордости взрастает повилика

И холодом впивается в виски.

И в дрожи ненакрашенных ресниц,

Там, где слеза рождается щипуче,

Любовь восходит на вершину кручи

И падает перед судьбою ниц.

Друзья уходят. Вместо них

Приходят странные чужие:

Глаза их - комнаты пустые,

Слова - нелепый треск шутих.

Друзья уходят. Вместо них

Приходят сны - тревожить память.

А февраля седая замуть

Еще один стирает штрих.

Друзья уходят. Вместо них,

В душе пустоты заполняя, -

Тоска, холодная и злая,

Соображает на троих.

Друзья уходят. Вместо них -

Ненужных слов пустые звуки...

И грусти пасмурные руки

Узлом завязывают стих.

Пьянеть, сходить с ума от взгляда с поволокой

И запаха волос, пролившихся на грудь.

И руку целовать, чтоб не была жестокой,

Когда твои персты указывают путь.

Ошейником раба гордиться как короной

И песни распевать, идя дорогой в ад.

В огне твоих страстей, в их лаве раскаленной,

Свой разум утопить, безумствуя стократ.

Твою любовь испить - божественный напиток,

В котором сладкий яд искрится янтарем;

И в пытках умирать и жаждать новых пыток.

И, жизнь свою забыв, годами, день за днем

Читать твоей души непостижимый свиток;

Ведь мир - всего лишь быль, записанная в нем.

Моей доче

Инфанта грез, принцесса мотыльков

Вдыхает сны на лепестках камелий.

Струятся в ночь истомчивые трели

Бессонницей томимых соловьев.

По нотам одурманенных цветов

Весна ноктюрн играет на свирели.

Вдыхает сны на лепестках камелий

Инфанта грез, принцесса мотыльков.

Ей дела нет до судеб и миров,

Ей звезды колыбельную пропели.

Свободная, под покрывалом снов,