Читаем Линтенька онлайн бесплатно

Брам первым и предупредил.

Общий механик их представил, еще в первый год в Америке, и тогда Полине хотелось засмеяться. Человек был русскоговорящий, но будто только вчера из Палермо. Весь в оттенках черного, все шелк, и made in Italy.

Брам был все, что только можно себе представить: и автогонщик, и моряк, даже пилот, – но, правда, постоянно лишавшийся лицензии за мат-перемат в эфире: на своем двухмоторном самолетике со сказочным названием “Буковый Барон” “летал” их, всю семью, то над Большим Каньоном, то через ультрамариновый Гольфстрим на Багамы и Карибы. Можно сказать, дружили, хотя разница поколений: все мудаки, кто думает не так, как Брам. К тому же не москвич и “новый русский”, а пожилой стиляга с Невского проспекта. Но при этом не сноб, как питерские иммигранты, а совсем наоборот: если, конечно, не считать за разновидность снобизма старательное скрывание ума и тонкости под маской урки, который изъяснялся матом, и только от волнения переходил на прекрасный литературный русский потомственного петербуржца.

В отличие от Макса, которого в бизнес направили, как раньше посылали на целину и БАМ, он был настоящим героем частного предпринимательства, тут, на свободе, “сделавший-себя-сам”. Сначала, во всяком случае. Теперь Брам был в крутом, но очень прибыльном “помойном” бизнесе – по определению, взаимно, так сказать, зависимом. Международном и связанном с морскими перевозками. Но начинал в 70-е, как чистый easy rider, беспечный ездок. За “баранкой” старого трейлера, как одинокий дальнобойщик, перевозящий “от себя” во Флориду и Калифорнию. Брам поднимался и падал, объявлял себя банкротом, терял жену и становился беглецом от кредиторов и клиентом бруклинских проституток: даже раз женился на одной. Рассказывая “за жизнь”, любил назидательно вставлять свой толстый указательный в дырку, которая была у него в правом виске, дабы показать счастливую траекторию револьверной пули, которая, мозг не затронув, пробуравила бледную канавку поперек загорелых морщин его умного лба.

Если считать – как, собственно, оно и есть – исчезновение супруга частным вариантом апокалипсиса, то хронологию этого Полина ведет со звонка Брама. Хронику отложенной смерти.

– Прошу прощения, Летицкая, что я вторгаюсь, – так начал тогда Брам. – Дома твой… фундамeнт?

Засмеявшись неожиданному слову, она ответила:

– В командировке.

– Слушай, я знаю, что лучше тебя жен нет, только не надо мне тут, а? Мы вместе в Москву летели “Дельтой”.

– Случайно?

– Случайностей стараюсь избегать. Просто мне срочно нужно было туда же по моим помойным, а Макс просил о рандеву. Объедини все это, и поймешь, почему я провел с ним восемь часов плечом к плечу…

В отличие от супруга Брам решил оперативно свои дела – и обратно в Пенсильванию к семье. Там у них с третьей женой Тамарой, прямо с борта снятой им стюардессой “Аэрофлота”, была, а может быть, и есть еще взлетная дорожка и “плейс”, окруженный, как в рекламах пишут, “первозданной” природой, будь она неладна: вскоре после того аларма Брам рухнул с дуба, и не фигурально, а с переломом позвоночника. Нет, к счастью, он не превратился в овощ, как Супермен, и через год напряжения воли, достойной книги “Повесть о настоящем человеке-2”, почти полностью выкарабкался из паралича. К тому времени по средствам массовой информации прокатился, отгремел и почти забылся международный скандал про 100 тонн радиоактивных отходов в прохудившихся бочках с лого никому не известной американской фирмы, обнаруженных в цеху заброшенной фабрики имени Розы Люксембург в 200 километрах к юго-западу от Москвы. Но на Браме это никак не отозвалось. Он ушел из бизнеса. Удар об Америку при падении с отцепленным воздушным змеем пятилетней дочки, вышиб из Брама все бизнес-свойства, вбив взамен религиозно-нравственный переворот, который, в смысле конкретной помощи, превратил могучего человека в ноль без палочки.

Увы.

Но перед этим он был настроен более, чем сочувственно:

– Ты понимаешь, о чем я говорю? Всю дорогу до Москвы его я слушал!

– И?

– Макса надо спасать.

От неожиданности засмеялась. Спасать? Того, на котором с момента, как сыграли марш Мендельсона на улице Грибоедова, весь мир ее покоится, как наш большой когда-то на слонах или китах, или на тех и на других одновременно, но с той же неколебимой прочностью. Кого спасать, Макса? Самого умного из людей, встреченных ей в жизни? Новая Россия тупо повторяет за американцами шутку, которую в Америке Полина, кстати, никогда не слышала: “Если ты такой умный, почему ты такой бедный?” Но и это не про Макса. Рублевым миллионером стал еще в Москве их юности, а к началу 90-х, когда, ему благодаря, американские “халдеи” отгрохали себе дворцы в Нью-Джерси, был уже международно-признанным виртуозом по части многоходовых комбинаций. Так что сейчас она говорит с Брамом из полуторамиллионой “проперти”, которую Макс завершает по индивидуальному проекту, и не в кредит, а за наличный расчет “зеленью”, которая нарастает, как на дрожжах, повсюду, благодаря придуманным им “схемам”: от Ташкента до Праги, от Москвы до Америки. Даже то, что внезапно его “ушли”, не меняет в этом ничего. Макс убедит Москву его вернуть. Нет никаких причин считать, что будущее будет отличаться от настоящего, сияющего, как это небо в стеклянном потолке.

– Хрустальной чистоты твой смех. Всегда ценил, Летицкая. Только сейчас, боюсь, нам не до смеха…

– Почему?

– В последнее время ничего не замечала?

Чего? Улик? Свидетельств об изменах? Брам, не смеши людей, тем более перечитавших недавно с монитора “Анну Каренину”. Никакие экстрамаритальные связи там, в зоне дикого капитализма, не могут разрушить человека, завершающего дом в последнем оплоте семейных ценностей, который есть Америка.

– Нет, я не про блядей, – ответил на эти мысли Брам. – Просто крыша там отъехала.

– У Макса?

– Слушай, человек пытался убедить меня, что скоро все накроется. Как Союз наш нерушимый.

– Америка?

– Весь мир. А именно в двенадцатом году.

– У него проблемы на работе.

– Ты эвфемизмами со мной не объясняйся. Все знаю. Вышибли пинком под зад. Сэ ля ви, и ничего постыдного тут нет. После холодной войны в Вашингтоне антисоветчиков косяками выгоняли. Так и Москва взялась сейчас за перестроечных. Макс принял это персонально, как чей-то умысел, когда ежу понятно, что он стал жертвой конфликта бизнес-групп, за которым большая политика и новый курс. Но ты за него не беспокойся. В Москве я свел его с людьми. Мусорный бизнес на подъеме, авось перекантуется. До того, как всё накроется. За исключением – ты слушаешь? – Алтая. Где твой супруг намерен строить бункер.

– Где, на Алтае?

– Горном. В горах, понимаешь ли, его спасение.

– А мы с Никитой?

– О чем и говорю. Переживет ли он двенадцатый свой год, не знаю, но вам с пацаном спасаться надо здесь и сейчас. Безотлагательно, Летицкая.

– Нам? От кого?

– Смотрела Shining? А посмотри при случае. Неплохой был ужастик в мое время. Про беззаветную любовь к писателю-супругу, который спятил и взялся за топор. Не будь прокрастинаторшей. Макс верит в то, что говорит.

– Но это же абсурд?

– Для нас с тобой. А бородатый мужик слезами обливался, как младенец. Всю Атлантику проплакал мне в жилетку. Говорю тебе, Летицкая. Крышу капитально там снесло. Не хочу сказать, что навсегда, но эта его слезливость… Не синдром ли?

– Какой?

– Измененной реактивности, как помнится. Одна из моих жен, которая проститутка, глотала всякую дрянь. Он у тебя, случайно, не подсел на что-нибудь подобное?

– Нет, конечно! – Даже возмутилась. – Брам, ты что?

Ну, если нет, тогда не все потеряно. Короче, думай о себе. Не просто думай: делай что-нибудь на случай худшего сценария. Может случиться, что тебе, не приведи Господь, придется зарабатывать на жизнь. Взгляни на себя с этой точки зрения. Насколько marketable. Рыночноспособна. Что ебаному рынку сможешь предложить. Думай, Летицкая, об этом. А там, когда вернется, веру укрепляй.

– Во что?

– А в перспективный бизнес. Нью-Джерси ведь недаром называют “свалкой возможностей”. Уверяю, он тут себя найдет. В материальном плане ничего не потеряет, а рискнет запачкать руки, так еще и выиграет. Главное, чтоб из Америки он больше ни ногой. Веришь в конец света? Так жди конца в Америке.

Брам все тогда придумал. Схему спасения.

А после рухнул с дуба.

*

С того разговора будто русло сузилось. Полину подхватило и несло. В каком направлении? Куда?

Доносился тревожный гул, но перед ней пока все было гладко, край, за которым грохотала бездна, не просматривался. Катастрофа? Низвержение в Мальстрем? Макс отнюдь не был стрекозой из басни Крылова, разумеется, думал и про “черный день”, и подстилал соломку. Точно Полина не знала, какую, но имеют же место “авуары” – само слово навевало безмятежность, как под опахалами. Не говоря про “плейсы”, как небрежно выражался. Риэлти стейт, непринужденно возникавшая, помимо Москвы, и в Риге, и в Праге, и в Будапеште – не говоря про Карибский регион…

Или эти вот хоромы из стекла?

Все было, конечно, как-то иллюзорно. Реальность денег, скорее, раздражала, как гостевые пепельницы, куда ссыпалась мелочь из карманов и сумочек. Даже Никита ленился черпать оттуда на “Пепси-Колу”, предпочитая бумажки. А где их взять? Своей захватанностью вызывающих брезгливость. Но деньги не были даже набором блискучих карточек в удлиненном портмоне. Просто электричеством в компьютере, как говорил ей Макс.

А если электричество отключат?

Полине было 4, когда она услышала “Лунную сонату”. Чтобы гости не мешали, влезла под стол на длину шнура – с радиоточкой, прижатой к уху. На это обратили внимание и приняли меры. Немедленно были сысканы педагоги-гнесинцы, куплен рояль, начались частные уроки. Потом лучшая музыкальная школа. То, чем сама занималась первый год в Америке, отправляя заработанные деньги маме-кардиологу в Москву. Час занятий – $ 20. Но “маркэтбл” ли это? А что еще? Что можно предложить пугающему рынку? В случае конца света не в 2012 году, а сейчас?

Нашла на интернете сайт новых эсхатологов, и ужас охватил. Не по поводу всеобщего накрытия медным тазом по календарю майя, а потому что Макс так легковерно влился в новый бред.

С его-то головой?..

*

Девочкой в Москве Полина тоже была эсхатологом – в том смысле, что боялась не дожить до смены тысячелетий. То есть не то, чтобы конкретно боялась (исключая разве что период, когда мама предостерегала от контактов с маньяком в красной стеганке, который, по слухам, охотился за девочками, но оказалось, что в Ростове-на-Дону), – нет, правильней сказать: мечтала перешагнуть предстоящую человечеству дату-черту, за которой вместо жизни наступит счастье.

Что ж, она не только дожила, хотя попутно занесло в Америку, но почти уже пережила. При этом исчезло даже то счастье, что было. Первый год нового тысячелетия кончается, а “Германа все нет”.

Елку притащила из бейсмента, где весь застенок справа занимали подпольные владения супруга. Спускаясь постирать, туда никогда не заглядывала, а сейчас, сунувшись было в поисках добавочных елочных игрушек, обнаружила, что дверь заперта на ключ. С советской жестянкой, приколоченной для юмора: На объект не входить! Опасно для жизни!..

Елка была как настоящая, но сын захотел живую. Поставила в результате две. Соседи в округе обнесли миллионами лампочек снаружи свои дома и деревья. Сын подбивал приволочь из сарая по снегу раздвижную алюминиевую лестницу, влезть на стеклянную крышу и развернуться в праздничном безумии, нормальном для аборигенов (“Мы же американцы, мама?”), но максимум, на который пошла Полина в смысле экстерьера, было опутать проводами магнолию, которая по ночам призывно светилась на заснеженном откосе перед центральным входом в их стеклянный дом. Люди, которые бросали сравнивающий взгляд из машин, проезжающих внизу по дороге, должны были признать, что и этот дом готов к празднику.

Но к Рождеству муж не вернулся.

Миллениум в прошлом году встречали всей семьей на лыжах в горах Вермонта – именно там, в отеле, откуда Максу было некуда бежать, открылось, что без дури он себе места не находит. В России предаваться расширению сознания, конечно, легче. Может быть, поэтому не возвращается, что прокурил себе мозги в стране эксцессов?

Когда в колледже проходили механизмы защиты, Полине показалось, что она нашла ключик к его внутреннему миру. Компартментализация. Тогда Макс еще выслушивал, хотя уже болтал длинной своей ногой. Она спешила объяснить, что поняла сама. Как от напора противоречивых и даже взаимоисключающих чувств и “опытов”, в сознании, которое впадает в отрицание, происходит их диссоциация, а после заключение в разные отсеки. Типа камеры в тюрьме. “Понимаю, – говорил он, схватывая, как обычно, суть. – Способ организации неприемлемого путем дезинтеграции и изоляции частей. Хочешь сказать, что я в распаде?” – “Нет, но…” – “А тебе в голову не приходило, что тюрьма может восстать? Что мы, разведенные по разным камерам, объяты одним желанием? Снести все на хер стены и перегородки? Уничтожить заебавшую нас тюрьму изнутри?”

Может быть, этим он и занимается в России, восставший ее супруг?

Самоосвобождением?

Обратная сторона этой медали, возможно, героической, – в том, что “Ноль-Первый” встречать приходится не дома, а как нищенка на паперти. В штате Коннектикут у Ляли.

Полтора часа переться за Гудзон.

Лучшая подруга? Возможно, Ляля и стала бы ей – не будь между ними такого сходства. Даже чисто внешнего. Подчеркнутого тем, что Ляля после знакомства с Полиной перекрасилась в блондинку и стала носить ультрамариновые линзы. Сравнение стало неизбежным, но, к сожалению, Ляля считает, что не в ее, Лялину, пользу. Несмотря на смену линз, глаза у Ляли стабильные, тогда как у Полины меняют цвет. Про формы уже не говорим. В этом смысле в Москве бы Лялю разубедили, но здесь, в условиях субарбиальной изоляции, – кому за это взяться? Тем более, что от избранного образа жизни за компьютером формы не убывают, а совсем напротив.