Читаем Лиловая собака (сборник) онлайн бесплатно

Я тоскую о тебе, брат…

Исчезающая профессия

Робот

Змея в норе

Роща

Комната

Лиловая собака

Антей

Зимние каникулы

Танголита

Бутылка

Аттракцион

Кто она?

Клеверное поле

Пляски одиночества

Слухи во Вселенной

— Вы расстались с Мухиным около двух часов ночи? — спрашивает следователь.

— Да. У вас всё записано, позавчера записывали. — Ножнин отвечает неохотно и старается смотреть мимо следователя в окно: там ветер пересчитывает листочки на чахлой рябинке, а дальше, на заасфальтированном дворике, два мужика в комбинезонах и милицейских фуражках, надетых козырьком назад, моют из шлангов сине-жёлтый «воронок». Слышно, как глухо отзывается кузов под ударами воды.

— Между прочим, — следователь крепко пришлёпывает ладонью бумаги на столе, — я к вам не на пироги напросился… Припомнили что-нибудь ещё? Нет? — Он явно раздражён неохотой Ножнина вести разговор. Ножнин же не сразу отвечает на вопросы, оттого что чувствует неуправляемое подёргивание лица. Если лицо крепко зажать в ладонях, нервный тик слабеет, но Ножнин не позволяет себе такого беспомощного жеста.

Уже двое суток страшно болит голова — память фронтовой контузии. Боль точечно возникает в затылке и, расстекаясь, распирает череп. Приходится пить на ночь двойную порцию снотворного, но всё равно сон беспокоен и прерывист. Сегодня он проснулся на рассвете с ощущением чьего-то постороннего присутствия в квартире, даже заглянул в кухню и ванную.

— Ну что же, — недовольно прищуривается следователь, — придётся пройтись заново. Значит, так: Мухин живёт этажом выше, но зашли за ним вы. Почему? Кто за кем обычно заходил?

— Чаще он. В этот раз я побоялся, опять что забудет — молодость.

Окно в кабинете наглухо закрыто, душно, пахнет лежалой бумагой и чем-то неприятным и нежилым, как бывает в помещениях, куда приходят только на время. Ножнина злит нудная процедура повторяющиеся вопросы и молодость следователя: такой не разберётся в непонятном деле, не скоро разыщет Женьку, а с ним что-то случилось, и жив ли?

— Как считаете, — продолжает следователь, — ребёнок уже находился в квартире Мухина, когда вы отправились на рыбалку?

— Не было никаких ребят. Где прятать-то? Шестнадцать квадратов жилья… В ванную тоже заходил. За червями.

— Давно вы контактируете с Мухиным?

— Три года с лишком дружили, — Ножнин делает ударение на «дружили».

Да, три с половиной года назад Ножнин курил на лавочке у подъезда — он всё хорошо помнит. Был тихий осенний день, деревья у дома только-только начинали желтеть, в воздухе плавали нежные паутинки. Подкатил заводской грузовик — Ножнин знал эту машину, — из кузова выпрыгнули два парня с чемоданами и спросили, в этом ли подъезде двадцать пятая квартира. Ножнин проводил их до двадцать пятой квартиры и по дороге узнал: молодые специалисты распределились после института на подшипниковый завод, где он уже десять лет работает мастером. А вечером один из парней зашёл попросить молоток, они разговорились, и оказалось, что он, как и Ножнин, любит проводить свободное время у костра, на рыбалке, и у него тоже все родные погибли в войну, и он воспитывался в детдоме. Отрекомендовался парень Евгением Мухиным. Скоро второй молодой специалист женился, съехал с квартиры и Женька (Ножнин называл его так, по-дружески) остался один в однокомнатном жильё.

— Вы зашли за Мухиным в восемнадцать часов? — спросил следователь.

— Около того. На часы не глядел.

Ножнин решается спросить, заранее внутренне напрягаясь, ожидая положительного ответа:

— Помер мальчонка-то?

Следователь выдерживает вместо ответа затяжную молчаливую паузу и спрашивает:

— Что вам известно о родственниках Мухина?

— Детдомовец, нет никого. От меня ничего не таил!

— Вот как? — Губы у следователя дрогнули в лёгкой усмешке, но он сразу её убрал. — Значит, вам известно, где ваш друг провёл отпуск?

— На турбазе под Москвой. Названия точно не помню: не то «Волна», не то «Чайка»…

Очень хочется Ножнину скорее выйти из душного кабинета: на свежем бы воздухе головная боль утихомирилась. Хочется выпить стакан молока из холодильника — во рту сухо, язык как суконный, а лоб повлажнел. Он крепко вытирает лицо платком, стараясь надавить на подёргивающиеся щеки.

Следователь, нахмурив гладкий лоб, что-то помечает в своих бумагах.

— Вы думали, каким образом мог Мухин исчезнуть из запертой квартиры? Прыгать-то высоковато — пятый этаж…

— Зачем прыгать? Чего ему прыгать? Мог и по лестнице, а мальчонка сам закрылся…

— Не мог он закрыться. По заключению врачей, не мог. Вы не заметили ничего странного в поведении Мухина на рыбалке?

— Заметил! — неожиданно вырывается у Ножнина, но он тут же понимает, что не сможет ничего объяснить. Прокручивал в памяти события той ночи, каждая мелочь могла показаться значимой.

— Несколько раз менялось настроение у него, — говорит он.

— Мухин не был пьян?

— Не пьёт. Я тоже: по здоровью нельзя. Если пива немного.

— Попрошу подробнее. Да, да, о рыбалке… — Сейчас в голосе следователя просительные нотки.

…Рыбалка была как рыбалка, ничуть не хуже предыдущей. Ловили на удочки со знакомого бережка тихой речки, поросшей камышом, вдоль жидких мостков. Вначале вечер был тёплым, наполненным предгрозовым томлением и комариным зудом. За горизонтом вспыхивали далёкие беззвучные зарницы, и из наволочного неба немного покапало, но дождь так и не состоялся, прошёл стороной. Для охлаждения Женька зарыл в песок две бутылки пива, прихваченные из дому, и пиво было холодным, когда они выпили его перед ухой. А пока Ножнин заваривал уху, Женька с разбега проломился через камыш и, невидимый за ним, громко плюхнулся в воду, выплыл на середину речушки и лёг там на спину. Течение снесло его, и он выгреб на прежнее место, белея в темноте. Так продолжалось долго, Ножнин крикнул:

— Вылазь, уха стынет!

Женька подошёл к костру — весь в ознобистых мурашках на теле, стряхивая с мокрых плеч комаров, но с довольной улыбкой:

— Нормально, главное, воды вволю.

— Ну-ну, — заворчал Ножнин, — воды хватает, вот ещё помокни, авось больничный заработаешь!

— Не будет больничного, — почему-то сразу загрустив, сказал Женька.

Что было потом? Потом они молча хлебали уху.

— …Купался Евгений много, — сказал Ножнин следователю. — Ночь не день, прохладно. Сказку рассказал…

— Какую сказку? — удивился следователь.

Женька долго молчал, глядя в костёр, и вдруг сталрассказывать странную сказку. Говорил, словно по невидимой книжке читал.

…Давным-давно, когда Вселенная была молодой, родились два близнеца, два брата. Радовалась мать рождению детей, но оказалось: братья всегда должны жить врозь. Если они приблизятся друг к другу — погибнут. Так определила Природа. Стали братья жить на разных берегах горной реки. Катила она по дну камни, бурлила и кипела в извилинах скалистых берегов, из-за шума не могли братья переброситься словечком. Изредка, сжалившись, замедляла река сумасшедший бег, и тогда мальчик, родившийся вторым, складывал у губ ладони и кричал: «Я тоскую о тебе, брат!»

И близнец, родившийся первым, тоже складывал у губ ладони и кричал: «Мы не должны нарушать запрет, мы не можем быть вместе!»

Однажды ночью мальчик, родившийся вторым, особенно затосковал о брате и, позабыв о запрете, бросился в реку. Долго боролся он с быстрым течением, поранился об острые камни, но всё же добрался до противоположного берега, подошёл к спящему брату и прикоснулся к нему.

Раздался страшный грохот, к небу взметнулось пламя. Мать, увидев это, бросилась в гущу пламени. Матери легче умереть самой, чем оплакивать гибель детей. Но она не сгорела. Мать — это Вселенная, а она вечная, гибнут только её дети.

Осталась на берегу от братьев только кучка чёрного пепла, но скалы и река запомнили их голоса. В тихую ночь, когда звёзды опускаются к прозрачной воде, скалы тихо гудят голосом мальчика, родившегося вторым: «Я тоскую о тебе, брат!» И река отвечает голосом первого мальчика: «Мы не должны нарушать запрет…»

Зачем Женька такое наплёл на ночь глядя? Как-то вдруг тяжко стало от такой сказки с плохим концом! Наверное, плохое настроение было у парня — размышляет Ножнин. И ещё он размышляет о том, как трудно будет следователю по молодости собрать из кусочков всю картину случившегося. Соберёт ли? Ему, Ножнину, тоже ничего не понятно.

— Ну, жили два брата, — говорит он следователю, — поврозь, значит, жили. Один к другому через речку перебрался — и взорвались…

— На мину попали? Какая это сказка. Мало ли после войны случалось. И сейчас бывает… Всё же почему вы не остались на утренний клёв? Наверное, под воскресенье оставались, а тут ушли ночью, и автобусы до города уже не ходили?

Ножнин и сам не понимает, почему не остались. Было так: костёр прогорал, он собирался подкинуть сухих веток, а Женька внимательно глянул в глаза и сказал:

— Николай Павлович, надо возвращаться, вы же хотите домой, правда?

И Ножнин понял, что на самом деле хочет домой, быстро сложил в рюкзак рыбацкие пожитки. Костёр они спешно затоптали вдвоём.

Действительно, почему не остались?

Возник вдруг в памяти случай трёхлетней давности. Они возвращались с Женькой после дневной смены с завода, проходили мимо пивного ларька, облепленного толпой, жаждущей прохладительного напитка с долей алкоголя. И тут в толпу у ларька нахально врезался расхристанный, пьяный мужик с пустой трёхлитровой банкой. Очередь возмутилась. Ему велели стать в хвост, но он, вспыхнув пьяной злобой, замахнулся банкой. В одно мгновение Женька очутился рядом и твёрдо сказал, бесстрашно глядя в налитые яростью глаза:

— Быстро домой — перебьёшься без пива!

Из безвольно повисших рук пьяного выскользнула банка и брызнула по асфальту осколками. Он даже не взглянул на неё, быстро зашагал прочь. Незнакомым, брезгливым голосом Женька сказал:

— И когда же люди Земли перестанут убивать сами себя?!

Что это было? То же самое, что и на рыбалке, внушение какое-то? Но он, бывший фронтовик, не верит в разные фокусы!

— Как-то получилось — не остались, — сказал он следователю.

— Мухин торопился?

— Вроде бы… Точно не могу сказать.

Женька нёс рюкзак с рыбой и котелком, обёрнутым в старые газеты, чтобы не испачкать остального. Автобусы давно не ходили. Они шли по тёмному, спящему городу, пахло дождём — он, видно, пролился где-то неподалёку, но небо всё ещё было плотно забито тучами.

На ходу Женька резко остановился и посмотрел вверх. Ножнин решил, что он опасается дождя, и пошутил:

— Не сахарный, не размокнешь.

Тот с минуту постоял столбом, криво усмехнулся и зашагал быстрее. Ножнин решил, что парень продрог: много купался, оскользнулся в кедах с мостков, моя котелок из-под ухи. Дома он предложил Женьке выпить чаю, но тот отказался, занёс рюкзак в прихожку и сказал, непонятно к чему:

— Спасибо вам за всё!

Чёрт возьми, а он же прощался! Значит, собрался куда-то исчезнуть!

— Да, — уверившись, сказал Ножнин. — Торопился он…

— Вот видите… Как спалось в ночь после рыбалки?

— Часа три поспал, не больше. Значит, в шестом проснулся, а в семь к Евгению пошёл.

Женька ушёл, и Ножнин сразу лёг. Уснул быстро. Приснилась война. Первые годы после демобилизации по ранению война снилась часто, потом всё реже и реже. Ножнин был рад этому, не хотелось видеть войну даже во сне.

Той ночью война приснилась опять. Он лежал на краю глинистого окопчика, за ним было безрадостное поле — мешанина из грязного снега и вздыбленной снарядами земли. По полю на окоп ползло огнистое облако. Ножнин понимал: надвигающуюся опасность надо остановить залпом орудийного расчёта, но голос пропал, губы онемели. Можно подать команду взмахом руки — рука не поднимается, как перебитая. А огонь клубится всё ближе — это гибель.

Неожиданно откуда-то сбоку наперерез бросается Женька, широко распахнув руки, преграждая пламени доступ к окопу. Волосы у него почему-то белые, вроде совсем это не Женька, а незнакомый мужик громадного роста. Он оборачивается к окопу и кричит Женькиным голосом: «Я тоскую о тебе, брат!»…

Часы на стене с усилием проскрипели пять раз. Лёжа в постели, Ножнин вспоминал кошмар и вдруг понял, что пробудился от голоса из сна, когда уже ощущал рядом привычную обстановку и знакомо высвечивался прямоугольник балконной двери.

Он встал, вытащил из морозилки рыбу и вывалил в раковину. Прикосновение к холодным рыбьим телам рассеяло остатки сонливости. Хотелось пожарить рыбу с луковым гарниром — Женька любил такой гарнир, — но в холодильнике нашлись только две привядшие луковки, на базар идти было рано, стучаться к Женьке тоже рано — пусть парень доспит.

Пожарив рыбу без лука, Ножнин лёг, но сна не было, и неизвестно отчего возникло беспричинное беспокойство. Он лежал, прислушиваясь к звукам зарождающегося дня. Заскребла метла дворника. Он заворчал слышимо на какой-то беспорядок, зазвенел ведром. Проехала грузовая машина, тяжко громыхнув на выбоине дороги, проехала вторая, тоже громыхнула и стеклянно прозвякала — в магазин повезли молоко.

Без пятнадцати семь Ножнин поднялся на пятый этаж позвать Женьку завтракать, позвонил. Женька не отозвался, и Ножнин решил, что тот тоже встал рано, убежал на стадион крутить утреннюю гимнастику. Он собрался отойти от его двери, но за ней вдруг ясно раздался стон.

Испугавшись, Ножнин забарабанил в дверь кулаком. Из квартиры напротив появилась заспанная женщина в шлеме из бигудей и раздражённо сказала:

— Людей ни свет ни заря тревожите, совесть надо иметь!

— Там что-то случилось! — пояснил ей Ножнин, и соседка заинтересованно заглянула в замочную скважину:

— Ключ вставлен изнутри, а что такое?

Не боясь перебудить всех соседей, Ножнин забарабанил в дверь. Появился муж соседки, тоже заспанный и рассерженный. Она сказала ему:

— Стонут там, и ключ вставлен. Надо по ноль два звонить, пусть дверь ломают.

— С ними только свяжись! — сказал муж и принёс топор. Вставив лезвие между косяком и дверью, сильно нажал. От косяка отскочила щепка. Соседкин муж поинтересовался:

— А кто отвечать будет? Я отвечать не хочу.

Ножнин вырвал топор, нажал, вставив промеж косяком и дверью. Она хрустнула сухим деревом, лязгнула отогнутым замком. Ключ выпал на пол прихожки…

— Скажите, что бросилось вам сразу в глаза? — спросил следователь.

— Ну, мальчонка этот… Одёжка раскиданная.

— О раскиданной одежде прошлый раз вы забыли? Пожалуйста, подробнее…

Скомканные брюки валялись у порога, рядом кеды с оборванными шнурками, словно Женька сдирал всё это с себя в страшной спешке. А на тахте в комнате лежал незнакомый мальчик лет восьми, неестественно прямо вытянув тонкую шейку. Он мутно смотрел в потолок и стонал. Рубашка больничного покроя из застиранной бязи задралась, открыв впалый живот в частых круглых синяках. Кто-то одёрнул рубашку, но она сразу сползла с острых приподнятых коленок.

Ножнин слышал, как за спиной скапливается народ, но не оглядывался, стоял и смотрел на мальчика, понимая, что тот умирает, а судорога, шевелящая худое тельце, скоро должна прекратиться. Он насмотрелся на смерть на фронте и знал: вслед за слабеющими конвульсиями наступает неподвижность.