Читаем Лия онлайн бесплатно
Annotation
(Повесть последних дней).
Зарин Андрей Ефимович
Андрей Зарин
Лия.
I.
II.
III.
IV.
V.
VI.
VII.
Зарин Андрей Ефимович
Лия
Андрей Зарин
Лия.
I.
Поручик запаса Борисов только что пообедал, когда денщик подал ему приказ.
Борисов развернул лист тонкой бумаги с бледным гектографическим оттиском, прочитать бумагу и недовольно поморщился. Батальон, в котором числилась его рота, должен был немедленно выступить из города и занять форт номер четвертый, расположенный где-то по окружности города.
Вместо послеобеденного сна Борисов надел шинель, поверх её боевое снаряжение, отдал необходимый распоряжения денщику и вышел из дома, сперва к батальонному командиру, потом в свою роту.
Толстый, с красным лицом и бровями в виде запятых, капитан Мухин встретил его уже одетый по-походному.
-- Когда выступать, Иван Сергеевич?
-- Как это, батенька, "когда"? -- удивился капитан, поправляя на толстом животе ременный пояс. -- Сейчас, сию минуту. Я думаю, первая рота уже вышла.
-- А мне надо задержаться в городе, -- сказал Борисов.
Борисов смущенно улыбнулся.
-- Надо окончить пломбировку зуба. Не окончу -- пропаду.
-- Ну, это можно. Доверьте роту своему офицеру, Крякину, что ли, -- окончите пломбировку и догоняйте нас. Только торопитесь.
Борисов поспешно пошел в роту. Там уже все было приготовлено к выступлению. Он обратился к прапорщику запаса:
-- Петр Алексеевич, я попрошу вас повести роту, потому что мне надо бежать к зубному врачу. Я догоню вас по дороге.
-- Нет ничего проще, -- ответил весело Крякин, сверкнув ослепительно белыми зубами и расправляя богатырские плечи.
-- Так я пошел...
-- С Богом!..
Борисов кивнул Крякину и направился к зубному врачу, зайдя по дороге в табачный магазин, чтобы купить себе папирос.
Зубной врач, Исаак Лазаревич Червончик, огромный, жирный еврей, с плешивой головою, черной бородою, с толстыми, короткими пальцами, с толстым, носом и толстыми красными губами, усадил Борисова в кресло и стал копаться в его зубе, в то же время говоря без умолку:
-- Другие евреи многие бежали из города, а я остаюсь и совсем спокоен. Чего, скажите, пожалуйста, мне могут сделать немцы? Ну, я буду лечить их зубы, как и вам -- и все! Если я буду бежать, я буду совсем разорен. Разве я могу все это свезти на себе?..
Он махнул короткой, толстой рукой вокруг себя и снова нагнулся к зубу, захватив на пинцет пломбу.
-- А без своего кабинета, что я таково? Пхе. Я вовсе не дурак. Жены у меня нет, детей тоже. Вы торопитесь? Ну, ну! Я закончу ваш зуб очень скоро. Потерпите немного. На форт? Они так и рвутся, чтобы войти к нам. Только я знаю, что это дудки. Сам Великий Князь, дай ему Бог здоровье, сказал: "это дудки"... Сидите, пожалуйста, спокойно. Я скоро... И чего мне бояться? Они, говорят, дерутся, как сумасшедшие, потому что пьяные, а лучше нашего солдата во всем мире нет. Ой-ой, какие молодцы эти солдаты! А казаки? Разве где-нибудь есть, как наши казаки? Я вас спрашиваю: где вы видали таких? Нигде!.. Вы торопитесь? Ну, я в одну минуту. Такой пломбы даже в Варшаве нету. Чемодан попадет, так ее не испортить. Ха-ха-ха!.. Когда это война окончится, будь она неладна, я непременно в Варшаву уеду. Вы торопитесь? Ну, теперь совсем кончено... Еще немножки и все будет очень хорошо и ни от какого ветра у вас зуб не будет болеть. Если вы будете в окопе по пояс в воде, по колена в снеге, и тогда у вас зуб болеть не будет. Это я вам верно говорю. Да-да! Спросите, кто не знает Червончика. Какие паны у меня зубы лечат. Пан Бржезовский ко мне из Варшавы приезжал. Вот какой Червончик.
Борисов сидел с раскрытым ртом, слушал непрерывную болтовню Червончика, и у него начала разбаливаться голова. Наконец, Червончик выпрямился, щелкнул пальцами и начал убирать свои инструменты.
-- Все! Теперь совсем готово и вы сто раз будете говорить: "Спасибо господину Червончику". О-о! Я непременно уеду в Варшаву. Здесь что? Пхе! Одного паскудства. Сколько надо? Ну, давайте шесть рублей. Это совсем задаром. В Петрограде с вас брали бы и десять, и двенадцать, а я только шесть.
Борисов заплатил шесть рублей за что обыкновенно он платил три рубля, пожал толстую руку Червончика, оделся и вышел.
II.
Зима подходила к концу. В воздухе уже чувствовалось веянье весны, и почерневший снег лежал рыхлыми массами, непрочно скрепленный слабыми морозами. Дул резкий ветер и гнал по небу тёмные, тяжёлые тучи.
Борисов увидел жалкого извозчика, сел в ободранные сани и приказал везти его до городской черты.
-- Чи до вигона, чи до заводов? -- спросил извозчик.
-- По дороге к форту номер четвертый.
-- Ну, тогда до вигона, -- и извозчик погнал свою клячу, неистово махая кнутом, вскрикивая и качаясь на козлах.
-- Куда мне теперь идти? -- спросил Борисов, сходя с саней на краю снежной поляны.
-- А вот и дорога, -- указал извозчик кнутовищем, -- все прямо и прямо.
-- Далеко?
-- Версты три.
Борисов, держа в руке коробку с папиросами, перешел снежную поляну и вышел на дорогу.
Он шел бодро-свободным шагом по крепко укатанной снежной дороге, справа и слева которой по обочинам росли огромные дубы и грабы с толстыми ветвями, покрытыми снегом. Дорога лежала прямая и ровная. Борисов шел уже добрый час и, наконец, остановился. Он прошел не три-четыре версты, а все шесть и не видел ничего похожего на форт.
-- Эй! -- закричал он, увидев впереди себя крестьянина в белом зипуне и мохнатой шапке, который быстро шел, опираясь на длинную палку.
Крестьянин остановился и обернулся.
-- Скажи, любезный, скоро ли будет форт номер четвертый?
-- Четвертый? Тут не будет такого. Вам надо вот туда идти... -- И он показал ему палкой совсем в другую сторону.
Борисов с досадою покачал головою.
-- Куда же идти, если там и дороги не видно?
-- А тут тропочка. Как тропочку пройдете, и дорога будет, по дороге прямо, прямо и форт! А тут ничего нет. Если двенадцать верст идти, то будет форт, только не четвертый, а восьмой.
Крестьянин зашагал дальше, мерно взмахивая палкой. Борисов свернул с большой дороги, перескочил канаву и пошел узкой, извилистой тропой, в сторону. Он уже потерял надежду нагнать свою роту и хотел только прийти до наступления ночи в форт. А вечер уже приближался. Темнеть начинало все быстрее и быстрее, и Борисов уж с трудом разбирал дорогу; огромные лохматые, черные тучи совсем нависли над землею и, вдруг, густыми хлопьями стал падать снег, мягкий, полуталый, какой обыкновенно падает в последние зимние дни. Дорога стала труднее.
Борисов скользил и спотыкался, попадая ногою в колеи; шашка мешала свободному шагу, и коробка с папиросами казалась тяжелой. Снег падал сплошною, холодною массою. Немая тишина стояла кругом. Непроглядная тьма окружила Борисова. Он уже шел, не разбирая дороги, и вдруг упал, провалившись в яму. Коробка с папиросами отлетела в сторону. Борисов поднялся, оправился и медленно двинулся опять по дороге, проклиная в душе болтовню Червончика, который задержал его на добрый час. Идти становилось все труднее. Борисов достал из кармана электрический фонарь, и яркий луч прорезал ночную мглу и осветил падающие хлопья снега. Борисов загасил фонарь и вынул шашку, чтобы концом её ощупывать дорогу.
Крестьянин сказал, что он должен выйти на трактовую дорогу. Значит, надо только все прямо, и Борисов, ободряя себя, медленно подвигался, скользя, спотыкаясь, время от времени освещая фонарем дорогу и опираясь на обнаженную шашку.
Вдруг в немой тишине до него совершенно ясно донесся топот копыт, едва уловимый звон оружия и голоса. Кто-то выругался, кто-то закашлял. Борисов сразу вспомнил, что только несколько дней назад, за линию фортов прорвался эскадрон германских улан. Часть их была убита, часть взята в плен, некоторые успели уйти, а некоторые остались и блуждали вокруг города, стараясь выбраться из форта. Казаки ловили их каждый день и забирали в плен.
Борисову стало жутко.
Он крепче сжал в руке обнаженную шашку, отошел к краю дороги и припал на колена. Конский топот стал слышнее, ясно послышался немецкий говор, и Борисову показалось, что он видит сквозь пелену снежной завесы фигуры всадников. Совсем близко заржал конь, железные ножны зазвенели, ударившись о стремя, грубый голос произнес по-немецки проклятье... Темные силуэты утонули во мгле и исчезли. Снова наступила мертвая тишина.
Борисов поднялся и двинулся в путь. Теперь он шел уже без всякой надежды выбраться; шел, потому что стоять на одном месте не было никакого смысла.
Дорога становилась все труднее. Рытвины и ямы, засыпанные снегом, походили на капканы. Борисов то и дело проваливался в сугробы. Мокрый снег залепил ему лицо и делал дорогу скользкой. Борисов поскользнулся, упал, и, когда поднимался, за что-то зацепил рукавом шинели. Он протянул руку и тотчас быстро отдернул ее. Рука наткнулась на острые шипы проволочного заграждения.
Теперь уже не было никакого сомнения, что он заблудился окончательно. Надо было выбраться хотя из сети заграждений, и Борисов, поднявшись на ноги, засветил свой фонарь.
Со всех сторон торчали колья, и по всем направлениям тянулась в 3-4 ряда колючая проволока. Казалось удивительным, как можно было забраться в такую глубину этой сплошной изгороди.
Борисов уже не гасил фонаря, и яркие серебряные лучи его, прорезая полночную завесу падающего снега, освещали куски дороги и черные полосы колючих заграждений. Борисов стал осторожно пробираться, идя извилистою тропою и уже совсем не думая о направлении.
Утомленный и возбужденный, он, наконец, прошел последнюю линию и вышел на узкую дорогу. Снег перестал падать и лежал вокруг то белой пеленою, то сугробами, -- словно огромный саван, под которым лежали тела и в один ряд, и наваленные грудами.
Батарея в фонаре иссякла, и свет вдруг погас, но небо очистилось от туч, и Борисов скоро освоился с темнотой. Он медленно двинулся по дороге, вдоль, с одной стороны которой тянулась изгородь из колючей проволоки, а с другой -- широкая канава с низкими кустами, теперь занесенными снегом.
Вдруг какая-то тень метнулась через дорогу и скрылась в канаве.
Борисов тотчас остановился. Быть может, это притаившийся враг.
Он переложил шашку в левую руку, вынул револьвер и осторожно двинулся к тому месту, где скрылась мелькнувшая фигура. Нервы напряглись, слух обострился. Ему послышался легкий шорох и тихий вздох.
-- Кто там? выходи! -- крикнул Борисов, поднимая револьвер.
Кругом царила мертвая тишина. Борисову стало жутко.
Притаившийся враг всегда страшнее, чем десять нападающих открыто. Явная опасность вселяет мужество, скрытая -- парализует волю.
-- Выходи, а то буду стрелять! -- снова крикнул Борисов, и глухой выстрел прорезал тишину ночи.
-- Ну, пожалуйста, не стреляйте! -- вдруг раздался дрожащий голос, и из канавы вылез человек. -- Это я.
-- Кто ты? -- спросил Борисов, опуская револьвер и чувствуя в душе живую радость. По дрожащему голосу и характерному акценту, он сразу узнал перепуганного еврея.
-- Ц? Толька Хаим Струнка, -- ответил дрожащий голос.
Борисов в темноте смутно увидал согнувшуюся фигуру подошедшего к нему еврея. Он не мог разглядеть его лица, но увидел невысокую фигуру в ватном пальто и меховой шапке, торчащую бороду и узкие поднятые плечи.
-- Как ты сюда попал?
-- Ну? а как попали вы? -- ответил, видимо, уже оправившийся от страха, еврей.
-- Я заблудился. Мне нужно пройти на форт номер четвертый.
-- На форт номер четверты-ый? -- сказал еврей. -- Пхе! это совсем не здесь.
-- А где здесь? куда отсюда можно выйти?
-- А вы же у города. Я шел домой и вижу огонь. Сверкнет здесь, сверкнет там. Я совсем перепугался и спрятался в канаву.
-- Ты говоришь, я у города. Проводи меня в город. Я озяб, устал и голоден.
-- Пойдемте, пожалуйста, -- сказал еврей. -- Тут совсем близко. Вы можете у меня и согреться, и немного покушать...
Борисов был рад, что окончились блуждания, и он может провести ночь у еврея.
-- Веди, -- сказал он.
Еврей тотчас повернулся и быстро пошел по дороге. Борисов шел следом за ним.
-- Куда же ты ходил? -- спросил он еврея.
-- А тут мой Мойша стоит с солдатами в форте у номер восьмой. Я был у него, а потом пошел себе до дома. А вот и город! -- Еврей остановился и указал рукою вперед.
Борисов разглядел слабо мерцающие огоньки.
-- Сейчас и дома будем! Прошу пана! -- Еврей прибавил шаг; они, увязая в сугробах снега, перешли дорогу и подошли к крошечному домику, с тремя крошечными окнами и крошечным крыльцом, занесенным снегом. Еврей постучал в окошко и закричал:
-- Ну! Лия! это я, отвори...
III.
В окошко мелькнул свет. За дверью послышался нежный девичий голос:
-- Ты, отец?
-- Я, Лия, отвори...
Дверь открылась. В просвете открытой двери Борисов увидал девушку. Свет от керосиновой лампы падал на её лицо, и Борисов успел разглядеть тонкие, строгие черты, большие, черные глаза, вьющиеся черные волосы. Тонкая, стройная девушка стояла в дверях, держа в одной руке жестяную лампу, а другой запахивая на груди платок. Лицо её вдруг приняло испуганное выражение, и взгляд с тревогою остановился на Борисове.
-- Ну, это господин офицер, -- сказал еврей, входя в тесные сени. -- Они заблудились, и я их привел к нам.
Лицо девушки стало спокойно. Она отодвинулась. Борисов вошел в сени следом за евреем и молча поклонился девушке.
-- Запри дверь, -- сказала Лия еврею и, повернувшись, пошла в комнату.
-- Идите за ней; я буду запирать двери.
Борисов сбил с сапог снег и вошел в тесную, низкую комнату. На него пахнуло затхлым душным воздухом бедного еврейского жилья. В смешанном запахе слышался запах чеснока, хлеба, кожаного товара, чего-то кислого и коптящей керосиновой лампы. За печкой у стены стояла широкая кровать с грязным ситцевым одеялом и грудою подушек в красных наволочках; напротив стояли сосновый стол, табурет, скамья и несколько стульев, в углу на стене висел маленький шкаф; у окна стоял низкий табурет с кожаным сиденьем, и подле него на полу валялись сапожный товар, молоток и колодки.
Лия, завернувшись в платок, сидела на скамье, прислонясь спиною к стене, и широко раскрытыми глазами смотрела на Борисова. Он поклонился ей еще раз и сказал:
-- Я, вероятно, пропал бы, если бы не ваш отец.
-- Они заблудились, -- подтвердил еврей, входя за Борисовым и снимая шапку и пальто, -- а я их встретил, Лия. Ты, может быть, найдешь что-нибудь нам покушать?
-- У нас есть рыба и хлеб, -- ответила Лия.
-- Ну, дай рыбу и хлеба, а я буду делать самовар и заварю чай. У нас есть чай?
-- Есть. Сахару есть десять кусков.
-- Ну, ну! Это завсем будет хорошо. Садитесь, пожалуйста. Я буду ставить самовар. Зараз! а она вас займет. Она у меня в гимназии училась; должна была кончить, а теперь...
Борисов уже снял свое снаряжение, шинель и сел подле стола на табурет.
При свете лампы он разглядел Хаима Струнку. Струнка был небольшого роста с маленькой рыжей бородою и жидкими рыжими волосами на голове. Маленький острый нос его словно нюхал воздух; маленькие черные глаза, быстро бегали, словно тараканы.
Он кивнул рыжей головою и прошел назад в сени, сказав:
-- Буду самовар ставить.
Борисов закурил папиросу и обратился к девушке:
-- Вас только двое и есть?
-- Нет, нас много, -- ответила Лия.
