Читаем Либерия онлайн бесплатно
Евгений Введенский
ЛИБЕРИЯ
Роман
Kurt Cobain, "Dumb"
Курт Кобейн, "Тупой"
ПРОЛОГ
"Мои крылья поломаны вами... Я больше не буду летать!" — прорычал я, с ненавистью глядя в полупустой зал, и с размаху швырнул микрофонную стойку об пол.
Динамики отозвались оглушительным воем... Гитара скрежетала мятыми ведрами, бас и барабаны яростно молотили по водосточным трубам. Я был естественной частью душераздирающе красивой сцены, полной первобытной тоски и духовной агонии. Ради таких экстатических моментов полного освобождения от действительности только и стоило жить!
Высокий, худой и угловатый гитарист Шурик, стоя на коленях и мотая всклокоченной шевелюрой, дергал струны так яростно, как будто пытался их порвать. Смертельно пьяный басист Миша качался из стороны в сторону и говорил в микрофон что-то невнятное, громко икая и временами наваливаясь грудью на стойку. Драммер Андрей больше всего любил финалы выступлений — главным образом за возможность безнаказанно лупить со всей дури по всем своим большим и малым барабанам; его руки стремительно мелькали в воздухе, полное туловище колыхалось над одноногим стульчиком, а на лице сияла блаженная улыбка.
Вдоль стен, принципиально игнорируя столики, стояли парни и девушки с лохматыми прическами, с рюкзаками за спиной, одетые в джинсы и кеды; они хлопали нам и что-то кричали. Перед сценой прыгали двое сильно обдолбанных парней, еще один бился в конвульсиях на полу. Большинство из них мы хорошо знали: они посещали все концерты группы "Лояльный муравей" — даже когда они проходили в таких стремных местах, как это.
Мы находились в пивном баре "Полундра", расположенном на территории небольшого продуктового рынка на окраине Минска. Стены этого заведения были украшены изображениями усатых пиратов с саблями в руках, красующихся на фоне парусных фрегатов. Над сценой, откуда до сего момента звучали главным образом блатные хиты Михаила Круга и удалые припевы Олега Газманова, по случаю нашего концерта зачем-то висела нелепая растяжка: "Рок против СПИДа 2006".
Бармен тщетно призывал молодежь активнее употреблять спиртные напитки и закуски из меню. Вместо этого парни периодически выбегали на улицу к соседнему пивному ларьку и возвращались назад с пластмассовыми стаканами, наполненными пузырящейся жидкостью.
Помимо тех, кто пришел сюда специально на наш концерт, в баре находился и обычный контингент заведения. Заняв несколько центральных столиков, краснолицые мужики и тетки пили водку и закусывали селедкой под шубой и другими подобными блюдами.
Аплодисменты и одобрительные возгласы начали стихать, и мы стали сматывать шнуры и раскручивать барабанную установку. Плотный усатый мужчина, надкусив бутерброд с колбасой и лимончиком, гнусаво крикнул : "Вы — очень модные!" Другие дядьки и тетки дружно заржали. Презрительно глянув в их сторону, я спрыгнул вниз со сцены, чтобы поднять с пола микрофон.
Ко мне подбежала миниатюрная девушка со словами: "Ваша группа — это вообще... ну... просто пипец!" Я пытался ей что-то ответить, но не услышал своего голоса: в баре уже гремела оглушительная Верка Сердючка.
— Э, слышь, красавец! — призывно махал мне рукой все тот же усатый мужик. — Иди сюда, выпей с нами!
Звуковые волны похабного русского шансона бились о бетонные стены этого жалкого заведения, где мы еще пару минут назад самозабвенно обнажали свои души. А снаружи, как и в любой другой день, продолжалась обычная муравьиная жизнь беларусской столицы: махали руками троллейбусы, шли по делам люди, строились ледовые дворцы и торговые центры. Весенний Минск цвел, как герань на подоконнике: повсюду торчали красно-зеленые флаги, с рекламных щитов улыбались интеллигентные работяги и внимательные милиционеры...
— Махани-ка, певец! — сказал усатый, с развязной ухмылкой протягивая мне бокал пива. — Небось от воплей горло пересохло.
— Ну и на хуя ты его сюда позвал? — брезгливо поморщился мужик со злым лицом и блестящей лысиной, стряхивая сигаретный пепел в тарелку с объедками. — Бля, ненавижу я этих пидоров волосатых.
Молча взяв в руку увесистый бокал с пивом, я обвел взглядом раскрасневшиеся лица и невольно вздрогнул, увидев их вблизи. Насколько же они были уродливы! Рыхлая лоснящаяся кожа свисала вниз толстыми складками, словно нелепые старомодные шторы. Пунцовые пористые носы, из которых торчали кучерявые кустики волос, напоминали гнилые прошлогодние картофелины. Они с трудом ворочали массивными головами на толстых шеях, загребая еду жадными руками и запихивая ее в свои огромные рты. Но все это было ерундой по сравнению с их глазами — наглыми, подлыми и пустыми. В их глазах не было ничего, кроме воровства и интриг на работе, строительства дач и ремонта машин, пошлых телепрограмм и бытового обжорства, тупых житейских поговорок и анекдотов про тещу. Интересно, они сами не содрогаются от ужаса, когда смотрят на свое отражение в зеркале? Это были ходячие трупы. Может быть, когда-то очень давно, в детстве, они были живыми? Или родились мертвыми? Для меня было ясно одно: какую бы невероятную музыку я ни создавал на сцене, каких бы ни достигал экзистенциальных глубин, на какие бы творческие высоты ни поднимался — в их сердцах все это не оставит ни малейшего отпечатка. С тем же успехом я мог бы петь перед свиньями, пока они поедали похлебку из своих корыт, удовлетворенно похрюкивая и потирая спинку о забор.
Я ощутил, как кровь стремительно наполняет мою голову, почувствовал яростную дрожь в ладонях и увидел несколько взрывов сверхновых на дальней орбите своих глазных яблок. К побережью реальности из глубин моего бессознательного стремительно и неизбежно приближалось мощное цунами.
Задумчиво взвесив в руке бокал, я глубоко вдохнул спертый, накуренный воздух... И с размаху саданул бокалом прямо в центр стола — по большому блюду с салатом оливье. Во все стороны полетели осколки фаянса и стекла, брызги пива и майонеза, и я почувствовал себя то ли героем компьютерной игры, то ли персонажем японского боевика.
С криком "Ебал я вас всех в рот!" я двинул лысому кулаком в челюсть, запихнув горящую сигарету ему в рот, и ударом ноги опрокинул стол на сидевших за ним теток.
Тетки истошно завопили, мужики вскочили со стульев: один заломил мне руку, второй схватил за волосы, а двое других — усатый и лысый — стали, сопя и матерясь, увлеченно лупить меня ногами по ребрам.
— Вас, блядей, надо ебать и учить, ебать и учить! — злобно повторял лысый.
Я заорал, и стоявшие до этого в оцепенении чуваки налетели на краснощеких мужиков. Численный перевес был на нашей стороне, и вскоре пьяных дядек уже катали ногами по полу. Тетки голосили и пытались вмешаться, но их попросту отпихивали в сторону.
Растолкав дерущихся, я прорвался к лысому и с размаху зарядил ему ногой в живот; мужик сложился пополам и упал на пол. В этот момент меня толкнули сзади; я покачнулся и рухнул прямо на лысого. Выпучив глаза, он обеими руками вцепился мне в горло. Я захрипел и, пытаясь освободиться, стал изо всех сил месить его кулаками по голове. Вскоре изо рта и носа у лысого побежали струйки крови, а сам он ослабил хватку и обмяк.
В этот момент девушки, которые топтались у дверей, наблюдая за дракой, испуганно взвизгнули: "Менты!" Побросав изрядно помятых мужиков, мы ринулись на улицу, откуда доносился звук милицейской сирены. Сквозь вечерний туман были видны приближавшиеся фары патрульной машины... Мы побежали прочь, рассеиваясь по дворам.
ГЛАВА 1
Окна серых новостроек одиноко светились в вечернем тумане. Свинцовое небо, казалось, вот-вот ляжет на землю сплошным скользким слизнем. Мокрый ветер дул во все стороны сразу, как будто пытаясь затушить сигареты, которые мы прятали в дрожащих ладонях. Зябко переминаясь с ноги на ногу у неизвестного подъезда где-то в глубине лабиринта из бесконечных бетонных дворов, мы обсуждали драку в баре и приглушенно смеялись.
Честно говоря, мой поступок удивил меня самого. Обычно я предпочитал избегать подобных конфликтов, считая, что я "выше всего этого". Сегодня же я дал себе волю не только на сцене, но и в жизни. Теперь я чувствовал себя настоящим рок-героем — сильным, дерзким, свободным. Я дышал полной грудью и жадно оглядывался по сторонам, готовый к новым приключениям.
— Слушай, ты денег-то нам за выступление дашь? — спросил я у стоявшего рядом организатора концерта. Тот закашлялся дымом.
— Денег? — переспросил он с горечью в голосе, глядя на меня широко открытыми глазами. — По билетам было восемь человек, остальные — по "плюсам". Так мало того — в середине концерта приехал хозяин заведения, зверский такой тип со шрамом на всю рожу. Завел меня к себе в кабинет и говорит: "Скажи своим, пусть заказывают еду и напитки — или сейчас приедут две машины пацанов и вас тут всех положат". Так я ему еще и свои отдал.
— Да ладно тебе, не переживай, — похлопал я его по плечу. — Гоблины — это тупиковая ветвь эволюции. А ты еще концерты на стадионах будешь делать. И нас пригласишь выступить!
— Ага, — кивнул он. — Уже приглашаю.
— А поехали ко мне в общагу, — предложил Миша, который к этому времени уже почти протрезвел (только икота у него никак не проходила). — У меня там заначка имеется.
— Заначка чего? — заинтересовался Шурик.
— Поехали, узнаешь, — загадочно ответил Миша.
И мы двинулись на поиски ближайшей остановки общественного транспорта.
*******
Мрачное пятнадцатиэтажное здание общаги грозно возвышалось над серыми кварталами обшарпанных низкорослых хрущевок, которые в свою очередь были окружены толпой крошечных деревянных домиков частного сектора. Общага была похожа на штаб-квартиру Темных Сил на краю Вселенной. Упираясь головой в свинцовые тучи, этот суровый великан, казалось, слегка покачивался на холодном ветру. Побитые временем стены несли на себе отпечатки трудных времен и многолетней непогоды. А на самом верху этого зловещего строения разместилась маленькая черная башенка, откуда, по-видимому, и обозревал свои владения кто-то наподобие Дарта Вейдера.
Пробраться ко входу в общагу было непросто: последние несколько лет вокруг нее продолжался неспешный ремонт то дорожного покрытия, то зеленой зоны, то подземных коммуникаций. Хотя самих рабочих видно не было ни днем, ни ночью, но результаты их таинственной деятельности были налицо: к зданию нужно было пробираться по скользким тропам, перешагивая через кучи битого кирпича и других стройматериалов и держа путь по доскам, проложенным через рвы, где тускло поблескивали канализационные трубы.
Угрюмый пожилой вахтер выглядел так, как будто только что вернулся с рыбалки — в камуфляжной куртке, с многодневной щетиной на лице и сильным запахом перегара. Он молча собрал у нас удостоверения личности и кивнул в сторону лестницы (после шести вечера лифт не работал). И мы зашагали по ступеням, впитывая в себя густой общажный запах. Одинокие лампочки под потолками грязно-серого цвета тускло освещали потрескавшуюся краску на стенах, мутные окна и бетонный пол, забросанный разнообразным мусором, по которому нагло бегали жирные тараканы.
Возможно, у читателя создалось впечатление, что мы все это время подавленно и робко молчали. Отнюдь! Я просто забыл упомянуть, что мы всю дорогу громко болтали и ржали как кони. Нам, получившим среднее образование в беларусских дворах на рубеже тысячелетий, эта унылая обстановка казалась привычной и даже по-своему уютной.
Прыгая через ступени, Миша рассказывал мне очередной прикол про Шурика:
— Нам на сцену выходить, а он и говорит: "Мне кажется, сегодня у нас будет полное фиаско!" Я думаю: откуда такие пораженческие настроения? Оказывается, он фиаско с триумфом перепутал. А "профан" у него — это, типа, "настоящий профессионал"!
— Вообще-то с такими концертами пора завязывать, — повернулся ко мне Шурик. — Выступаем два-три раза в неделю, репетируем каждый день, а я себе даже струны поменять не могу. Играем в каких-то дырах. В лучшем случае за копейки, а то и бесплатно.
— Ну и что? — ответил я. — Других вариантов все равно пока нет. Зато практикуемся.
— На фиг эту практику, — убежденно сказал Шурик. — Ни ноты без банкноты! Вот каким должен быть наш девиз.
— С такими девизами надо на корпоративах тазом вращать, — сказал я. — Мы же Музыку делаем!
— А что толку, если люди не понимают, о чем наши песни? — не успокаивался Шурик.
— Это как раз-таки неважно! — начал увлеченно объяснять я. — Главное, чтобы сам автор знал, что он имел в виду. Вот о чем конкретно тексты Курта Кобейна? Какие-то абстрактные образы. Зато в них можно каждый раз находить новые смыслы...
— Я эти разговоры уже сто раз слышал, — перебил меня Шурик. — А знает нас в Минске сто человек. В основном — наши друзья-знакомые, которые на концерты ходят по дружбе.
— Во-первых, не сто, а больше, — начал злиться я. — А во-вторых, если хочешь уйти из группы — пожалуйста, вали хоть сейчас!
— Так, чуваки, — остановил нас Миша у дверей в свою комнату, — никто никуда не уходит! Тем более после такого знаменательного махача. Ведь зашибись же было! Так что все споры оставляем за порогом. В пределах моей пещеры — только позитивные вибрации!
*******
Обстановка в Мишиной комнате была спартанской: три железных кровати, две деревянных тумбочки, стол и несколько стульев. Частично ободранные обои лоскутами свисали со стен. По черному квадрату большого голого окна стучали капли дождя. На одной из кроватей лежал Мишин сосед, Спаниэль, и слушал песни Боба Марли, задумчиво глядя в потолок. Это был высокий парень с коротким разноцветным ирокезом на голове, получивший свое прозвище, во-первых, за то, что изучал испанский язык, а во-вторых, потому что внешне чем-то напоминал представителей этой собачьей породы.
— Не, Жека, ну серьезно, ты сочинил бы что-нибудь такое! — предложил Шурик. — Чтобы, типа, девушки могли танцевать.
— На радио этого приятного уху говна и так навалом. А мы, наоборот, стучимся в сердца! Наша задача — не усыпить, а разбудить людей. Поэтому у нас такие ломаные ритмы, диссонансы, резкий звук, абстрактные тексты! Как у Джима Моррисона, Джими Хендрикса, Яна Кертиса...
