Читаем Лягушка в сметане онлайн бесплатно

Ранняя весна на юге капризна. И потому человек, вынужденный по утрам выбираться из дома, постоянно бьется над вопросом: что сегодня надеть?! Порой он пытается загодя прослушать сводку погоды, совместить в голове все эти оттепели и гололеды с усилением ветра и понижением температуры.

Метеорологам легче. Они могут происходящие перемены если и не всегда правильно предсказывать, то объяснять: антициклон пришел, антициклон ушел. Или пугать несчастных обывателей: антициклон идет!

А для жителя южного города начало весны — сплошные сюрпризы. Утром вышел из дома — мороз, вместо дороги — сплошной каток, машины бьются, пешеходы руки-ноги ломают, а ближе к полудню небо вдруг распогодится. Шкала термометра весело скачет вверх, катки превращаются в лужи, с крыш начинает капать, и в городские ливневки с шумом устремляются грязные потоки недавнего льда и снега.

Часа в два пополудни может опять подуть северный ветер, с неба сорвется хоровод снежинок, огромные сосульки на крышах зданий обледенеют, лед на них нарастет причудливой мутноватой рябью на манер корней старого дерева, и опять дело в свои руки возьмет зима.

Это случилось до наступления нового оледенения. Когда сосульки еще таяли. Вернее, подтаивали, потому связь их с крышами потихоньку ослабевала. Да и снежные шапки на зданиях сантиметр за сантиметром сползали к краю крыш, чтобы коварно подталкивать к падению мощные наросты льда.

Налетевший было после обеда северный ветер быстро утихомирился, и выглянуло солнце. Его лучи стали трогать смерзшийся на крышах лед. И выяснилось, что самая большая, самая длинная и самая острая сосулька, которая казалась самой прочной, едва держится. Потому что в ее основании обнаружилась некая пустота, лишившая ледяную красавицу устойчивости.

Очередной солнечный луч пощекотал это крепкое на вид сооружение — сосулька шевельнулась. Жаркий поцелуй солнечного посланца, и сверкающее ледяное чудо с громом обрушилось вниз, чтобы там, на тротуарных плитах, со звоном рассыпаться на сверкающие ледяные осколки.

Но нет, как раз в этот момент мимо здания шел человек. Голова его была забита цифрами, каковые он складывал и раскладывал, и учитывал, и при этом торжествующе улыбался собственным расчетам, не подозревая, что его изощренная хитрость и способность добывать деньги, казалось бы, на ровном месте уже никогда ему больше не понадобятся.

В последний момент он услышал шум у себя над головой, но не успел среагировать. Сосулька — вся огромное ледяное копье — пронзила человека насквозь. Он умер мгновенно, а сосулька даже не разбилась…

Некоторые очевидцы потом рассказывали, что и видавшим виды санитарам «скорой помощи» стало не по себе.

Варвара медленно стянула с головы черную косынку и так же медленно расправила ее на коленях, потом сложила пополам, еще раз пополам, пока дорогой шелковый гипюр плотным комочком не укрылся в ее кулаке.

Эти странные движения со стороны могли показаться осознанными, но она проделывала их машинально. На самом деле все ее существо было занято совсем другим: попыткой осознания того, что с ней случилось.

Вдова! Какое ужасное, книжное, нелепое слово. По крайней мере применительно к ней, Варе Будилиной. Оно никак не подходило молодой, цветущей женщине тридцати лет. И свалилось на нее вдруг, как неизвестно откуда взявшаяся каменная глыба, которая перегородила дорогу ее жизни, до того прямую и видную до самого горизонта.

Она ссутулившись сидела на кухне, и в голове ее калейдоскопом проскакивали недавние события дня.

Оркестр дребезжал и фальшивил, когда гроб с телом Вариного мужа стали опускать в яму, и один из «копачей» — они на кладбище были на все про все — не удержал веревку, из-за чего гроб в яму не плавно опустился, а прямо-таки спикировал.

Родственники и друзья только дружно ахнули, а мать покойного горестно завыла — плохая примета. Плохая для кого — для покойника?

Муж Варвары, Борис Будилин, умер нелепо: с крыши здания городской филармонии сорвалась огромная сосулька и пронзила его насквозь, точно пущенное рукой врага копье. Так что и Борису никак не подходило слово «покойник». Если бы он болел или был старый, а то утром на работу ушел молодой здоровый мужчина, а потом в морге Варя должна была опознавать нечто, на супруга вовсе не похожее. Тело. А если еще точнее — останки.

Варвара смотрела на холмик, прикрывавший теперь гроб с телом Бориса, и думала почему-то не о том, что бедный Будилин умер так рано, а о том, почему он вообще шел так близко к зданию, ведь уже началась капель, — неужели ему не было хотя бы мокро?

Он же какой-никакой инженер и мог бы мысленно прикинуть траекторию падения сосульки. Тем более что эти проклятые глыбы льда как раз повсюду начали таять и срывались вниз со страшным грохотом.

Выходит, зря она считала своего мужа человеком разумным и осторожным.

Например, когда они ехали куда-то на машине, он всегда вел свои «Жигули» весьма осмотрительно, ни разу не попал в аварию и любил повторять, что береженого Бог бережет… Почему же он погиб, что называется, на ровном месте?!

В глубине души Варвара понимала, что горюет совсем не так, как принято. Вместо рыданий и сожалений, почему он ушел из жизни не вовремя и оставил ее одну, она брюзжала и злилась на покойного мужа. Никогда прежде она не слышала про подобный случай, а тут не кто-нибудь — ее супруг стал жертвой ледяного чудища.

Каждый поймет, что Борис умирать не собирался, в тридцать семь-то лет, но, видимо, потому и вел себя так беспечно.

Варвару в этот день не посещали никакие предчувствия. Все в семейной жизни супругов Будилиных было ладно, спокойно, привычно. Ничто не предвещало трагедии.

Что могло случиться в молодой семье, в которой даже за те три года, что она существовала, все раз и навсегда устоялось?

По сравнению со своими подругами Варвара вышла замуж поздновато, но удачно.

Девчонки завидовали, что Варе достался такой положительный муж. Непьющий. Некурящий. Не кобель. По крайней мере никто из них ничего этакого о Будилине не слышал и Варваре не докладывал.

Он никогда не забывал о ее дне рождения или о Дне 8 Марта, всегда дарил ей подарки, недорогие, но нужные, так что она им радовалась и понимала — муж о ней заботится.

Борис отдавал ей всю зарплату. Вернее, почти всю. Она как-то вначале пыталась ему выдать деньги на «карманные расходы», но он мягко отодвинул ее руку.

— Спасибо, милая, я себе кое-что оставил.

Прежде он никогда ее так не называл, и Варя расцвела от удовольствия.

В чувствах Борис был сдержан. Не называл ее всякими уменьшительно-ласкательными именами, не сюсюкал, но при этом относился к жене с уважением, что Варвару вполне устраивало. Она знала семейные пары, в которых муж мог называть жену солнышком, а потом бить по физиономии.

Наверное, поэтому случившееся и стало для нее громом среди ясного неба. Нет, даже сейчас она рассуждает как эгоистка. Для любой нормальной женщины потерять вдруг мужа — точно такой же гром.

Теперь, конечно, весь город знал, кто погиб под проклятой сосулькой.

После этого рокового случая здание филармонии оцепили красными флажками по периметру, чуть ли не на три метра в стороны, а пешеходов вынудили ходить по проезжей части дороги, что было не намного умнее.

Нет, как всегда в России: пока гром не грянет, никто не перекрестится. Грянул. Оцепили флажками. Но только одно это здание, будто сосульки на остальных были совсем не опасны. А если какая и падала, то лишь тогда, когда никого под ней не оказывалось…

Кто-то из женщин шепнул Варе на ухо:

— Брось щепотку! Землю на гроб брось!

Варя, казалось, ничего не соображала. Тогда Варина подруга Наташа взяла ее безвольную руку своей, ухватила горсть холодной, еще мерзлой земли и бросила на гроб.

Все считали, что вдова от горя такая приторможенная, и не представляли, что это у нее от недоумения, от неготовности вот так в момент осознать, какая катастрофа в жизни ее постигла…

Два дня, прошедшие после гибели мужа, сознания Варвары не прояснили. Теперь ей казалось нелепым и то, что вдруг умер молодой здоровый мужчина, а никто этому не удивился. Вроде это в порядке вещей, что умирают в расцвете лет.

А ведь Борис находился в так называемом репродуктивном возрасте и не успел оставить после себя детей… Он не продолжил свой род. Разве не для этого люди рождаются на свет?

На кладбище приехала целая толпа народа, но кто из них горевал по-настоящему? Разве что отец и мать Бориса. Остальные делали вид, будто чтут старые обряды и относятся с уважением к смерти.

На самом деле даже разговоры, доносящиеся до ушей Варвары, были о насущных делах каждого. Люди старались отдать последний долг — так это называлось. Но отстраненно, особенно в случившееся не вникая. Последний долг покойнику, которому уже все равно. Словно живые задабривали саму смерть.

На самом же деле живые от нее просто отмахивались! Мол, нам еще не время, и вообще у нас есть дела поважнее.

— Люди мрут как мухи, — противным, тоже нелепым голосом говорила кладбищенская нищенка и протягивала руку за подаянием. — Спаси вас Христос!

Уходя, она посмотрела на маленькую металлическую табличку с датами рождения и смерти, прикинула про себя возраст покойника и проговорила не с сожалением, а даже будто удовлетворенно:

— Молодой!

Варвара отмечала все увиденное какой-то частью сознания. И оно, отмеченное, не задерживалось в голове, а текло через нее, как вода через сито.

И только одна мысль по-прежнему торчала гвоздем во главе этого парада нелепостей: «Бориса убила сосулька!»

За словом «убила» пришло напоминание: теперь она вдова. Вот так жила себе, горя не знала. Думала, все у нее сложилось как надо, добилась чего хотела: есть где жить, с кем и на что.

Пусть они прожили с Борисом недолго, всего три года, но почти не ссорились за это время. Притерлись друг к другу, как и положено хорошим супругам.

И секс между ними тоже был пристойный. И регулярный. Два раза в неделю. Борису нравилась ее покорная готовность. Он говорил:

— Может, другие мужики и тащатся, когда женщина рычит и стонет, а меня заводит скромность и даже строгость. Посмотришь на нее: такая серьезная, недоступная, представить трудно, что она может раздеться и раздвинуть ноги…

Он учил ее во время близости произносить слова, которые Варвара прежде никогда не говорила. И приходил в восторг, когда она, стесняясь, их все же лепетала.

— Говори еще, говори! — требовал он, с силой расплющивая ее своим телом.

Нельзя сказать, что Варе это было неприятно. Она даже испытывала некую гордость оттого, что он отваливался от нее, как насосавшаяся крови пиявка, и засыпал. Мужу хорошо с ней, а Варвара… Ей было хорошо потому, что хорошо ему…

В одном только вопросе супруги Будилины не находили общего языка: заводить детей или еще немного подождать?

Варя убеждала мужа, что скоро — ей ведь уже тридцать лет — и рожать будет поздно, но Борис приводил в пример голливудскую актрису, фанатом которой он был, — Ким Бессинджер. Она родила первого ребенка после сорока лет, и ничего. Потому что надо вначале чего-нибудь добиться в этой жизни, а потом уже стремиться к продолжению рода.

Кстати, все его друзья, с которыми Варвара с Борисом общались, имели по одному, а то и по двое детей. Наверное, потому, что на голливудских звезд не равнялись.

Теперь свой род Боря и не продолжит. Поневоле станешь думать, что в жизни ничего не стоит откладывать на потом, а то будущее может и не наступить.

Раньше, кстати, она не замечала в себе способности к столь длительным и серьезным умозаключениям, а после смерти мужа только и делала, что думала.

Поминки Варя почти не запомнила. Один раз только как бы сознательно включилась в похоронный процесс. Когда какие-то тетки — наверное, с работы Бориса — спросили, где она хочет делать поминки, дома или в кафе. Варя сказала: «В кафе».

Она, опять-таки какой-то частью сознания, вспомнила рассказ подруги Оли. Хоронили ее бабушку, поминки устроили в квартире. Приходили незнакомые люди, все время кто-то из посторонних ходил по их трехкомнатной квартире, а после похорон шкатулка с семейными драгоценностями оказалась пустой.