Читаем Полное собрание сочинений. Том 5. Произведения 1856–1859 гг. Лето в деревне онлайн бесплатно
Полное собрание сочинений. Том 5. Произведения 1856–1859 гг. Лето в деревне
Серия: Весь Толстой в один клик
Проза / Русская классическая прозаГосударственное издательство
«Художественная литература»
Москва – 1935
Электронное издание осуществлено в рамках краудсорсингового проекта «Весь Толстой в один клик»
Организаторы: Государственный музей Л. Н. Толстого
Подготовлено на основе электронной копии 5-го тома Полного собрания сочинений Л. Н. Толстого, предоставленной Российской государственной библиотекой
Предисловие и редакционные пояснения к 5-му тому Полного собрания сочинений Л. Н. Толстого можно прочитать в настоящем издании
Электронное издание 90-томного собрания сочинений Л. Н. Толстого доступно на портале www.tolstoy.ru
Настоящее издание представляет собой электронную версию 90-томного собрания сочинений Льва Николаевича Толстого, вышедшего в свет в 1928—1958 гг. Это уникальное академическое издание, самое полное собрание наследия Л. Н. Толстого, давно стало библиографической редкостью. В 2006 году музей-усадьба «Ясная Поляна» в сотрудничестве с Российской государственной библиотекой и при поддержке фонда Э. Меллона и
В издании сохраняется орфография и пунктуация печатной версии 90-томного собрания сочинений Л. Н. Толстого.
–
Л. Н. ТОЛСТОЙ
1860 г.
Много вс говорили о будущемъ освобожденіи крестьянъ, и я говорилъ не меньше другихъ. Понятно, что этотъ вопросъ занимаетъ всхъ, въ особенности же насъ, маленькихъ помщиковъ, живавшихъ въ деревн, родившихся въ деревн и любящихъ свой уголокъ, какъ свою маленькую родину. Безъ своей Ясной Поляны я трудно могу себ представить Россію и мое отношеніе къ ней. Безъ Ясной Поляны, я можетъ быть ясне увижу общіе законы, необходимые для моего отечества, но я не буду до пристрастія любить его.
Хорошо ли, дурно ли, но я не знаю другаго чувства родины и не понимаю и не уважаю въ другомъ чувства родины не вводящаго2 его въ любовь и несправедливость. – Вслдствіи этаго чувства, кром разговоровъ объ освобожденіи, я еще съ 3-го года задумалъ освобожденіе въ своей Ясной Полян, и теперь, когда случилось такъ счастливо, что основанія освобожденія, изложенныя въ Рескрипт сходились совершенно съ тми, которыя я самъ положилъ себ, я съ новымъ рвеніемъ принялся за это дло. —
Я ужъ лтъ 12 урывками занимался хозяйствомъ, живалъ лтомъ, толковалъ на сходкахъ, но до ныншней весны никогда самъ не былъ въ непосредственныхъ отношеніяхъ съ крестьянами. Всегда между мной и ими была контора, начальство, и я чувствовалъ себя боле или мене безполезнымъ и лишнимъ членомъ. Съ ныншней же весны, пріхавъ въ деревню, я убдился что для новыхъ отношеній, установившихся между мной и крестьянами, у меня нтъ посредниковъ, и я невольно сталъ съ ними лицомъ къ лицу. —
Все, что я видлъ и узналъ в продолженіи ныншняго лта, казалось мн совершенно новымъ, несмотря на то, что, я повторяю – я уже не новичекъ въ хозяйств и въ продолженіи 12 лтъ3 управленія имніемъ года проводилъ въ деревн и старался сколько могъ и умлъ узнавать крестьянина. – Эти то наблюденія я здсь и намренъ сообщить публик, почти въ томъ порядк, въ которомъ он мн представлялись. —
4 Имнье мое ныншней весной находилось въ слдующемъ положеніи. Въ одномъ имньи 62 тягла, бывшія прежде барщинскія, были на оброк, 26 р. сер. съ тягла при пользованіи 43/4 десятинъ пахоти, 1/2 десятины усадьбы и десятины луга. Сверхъ того тягло должно было мн выработать 20 бабьихъ дней въ рабочую пору и 5 подводъ въ Тулу за 17 верстъ; 35 тягла оставались на барщин.
Въ другомъ маленькомъ имньи вс 10 тяголъ были на оброк за 36 р. сер. съ тягла при пользованіи 106 десятинъ пахоти, 1/4 десятины усадьбы и десятины луга. – Барщинская земля предполагалась обрабатываться вольными рабочими. Сараи для помщенія орудій, орудія, лошади уже были готовы. Имньемъ управлялъ бурмистръ, бывшій мой вольноотпущенный крестьянинъ. —
–
3-го Апрля я пріхалъ въ свою милую Ясную… Хоть и не молодъ, но все еще не могу отвыкнуть отъ преждевременныхъ мечтаній, особенно при перезд на новое мсто. – «Ну, теперь начинается настоящее! Дятельность, акуратность, стойкость, ласковое [?] изученіе. – Садъ, книги, фортепьяно, все прочь, – соха, борона, записная книга, и дятельность, дятельность, дятельность!»
Первое лицо встртившее меня, какъ и всегда, была нянюшка, только что видвшая меня во сн и половину дйствительно, половину притворно не могущая опомниться отъ радости; хотя мое присутствіе кром неудовольствія ничего ей не могло доставить.
– Ну что, Агафья Михайловна, какъ наши длишки?
– Да вдь вы не любите, батюшка, когда я про свой бокъ говорю. —
– А болитъ?
– Нтъ! не болитъ! – отвтила она сердито.
– А чай есть?
– Откуда жь ему быть, вашего не беру. – Прикажете чаю или покушать? Максимъ Иванычь все нездоровъ.
– Ну, а хозяйство какъ?
– Да Василій старается, кажется, все хлопочетъ. Только забывчивъ: намеднись приказывала благо хлба купить, – говорю: Графъ прідетъ, – забылъ.
– Ну, а работники есть?
– Есть, кажется, да все жалуются – солдаты, противный народъ такой – не слушаются, говорятъ, а онъ старается. Да вдь съ вольнымъ народомъ гд сладить. – Она вздохнула. – Намедни лошадь что то…
Она остановилась. Я видлъ, что она меня пригатавливаетъ.
– Ну, это все ничего; а мужики, что? —
– Да что, батюшка, мужички Богу за васъ молятъ; имъ ли не жизнь. Намедни у Алексевой матери была; такъ и она говоритъ: Анделъ небесный. —
– Ну, понесла!
Я притворился, что мн это было непріятно; а въ комнат что то ужъ стало веселй. —
– Кто тамъ? – окликнулъ я толстые сапоги, всходившіе по лстниц.
– Василій.
Бурмистръ, человкъ лтъ 27, высокой ростомъ, уже забирающiй начальническую полноту, курчавый и красивый, ежели-бы не узкое разстояніе глазъ и вчное безпокойство ихъ. – Василій одинъ и старшій изъ 7 сыновей самаго зажиточнаго мужика Ермила.7 Его идеалъ – толстый прикащикъ, который былъ при отц въ этомъ имньи, его страхъ – быть похожимъ на мужика лапотника. Купецъ Черемушкинъ говоритъ, что Василій настоящій бурмистръ, онъ въ Тул съ купцами Графскій интересъ соблюдаетъ и свою амбицію соблюдаетъ. А[гафья] М[ихайловна] говоритъ, что онъ ужъ запутался въ словахъ; то говоритъ: въ мановеніи ока, а то: кады – скажетъ. – Василій полагаетъ, что искуство управленія раздляется на два отдла: 1-й и главный – составляетъ искуство встртить барина, проводить его, доложить, не обезпокоить, скрыть непріятность и т. д., и 2-й отдлъ, заключающій въ себ искуство оборотиться такъ, чтобы все казалось по желанію барина.
Вслдствіе этаго убжденія, Василій всегда страстно встрчаетъ меня; запыхавшись, съ дрожащимъ голосомъ и даже кажется съ слезами на глазахъ, онъ бросается къ ручк. Это мн непріятно, тмъ боле, что такъ нейдетъ къ его8 мужицкой фигур. Какъ и обыкновенно, мы потолкались другъ съ другомъ, плечомъ въ голову и головой въ подбородокъ, и какъ всегда ему не удалось поцловать, мн не удалось оттолкнуть его. Когда мы поуспокоились, я сталъ спрашивать, онъ сталъ успокаивать. Все было хорошо, навозу зимняго вывезено 30 десят[инъ], лошади сыты, 2 только истратились, крестьяне оброкъ заплатили въ срокъ.
– Ничего особеннаго нтъ?
– Ничего-съ, слава Богу. Только нужно вамъ доложить, – сказалъ онъ помолчавъ, – что молотьбой не могъ окончить, по одной ндравственности (ндравственность значитъ упрямство) бабъ. Не выходятъ по вольно, a лтнихъ дней и не смй брать.
– По чемъ ходятъ?
– По гривеннику. Разв мало? Гд ей больше взять. И станешь говорить, не повинуются. Дни большіе говорятъ.
– Такъ прибавить 40 к[опекъ].
– Не прикажите-ли такъ посылать, за барщину? Лучше ходятъ. А разсчеты пустые.
– Нтъ, да вотъ я посмотрю; сходку вели собрать нынче.
– Завтра не прикажете ли? – нынче не соберешь. —
–
Время написания отрывка определяется записями Дневника Толстого: 22 июня 1858 года Толстой занес в него: «Приходит мысль описать нынешнее лето. Какая форма выйдет?» Летом этого года Толстой с увлечением занимался сельским хозяйством в своей Ясной поляне, как об этом свидетельствуют неоднократные замечания в его Дневнике и в его письмах к друзьям, напр., к Фету. За несколько дней до приведенной выше записи, 19 июня, он писал в Дневнике: «Не пишу, не читаю, не думаю. Весь в хозяйстве». На время все другие интересы отступили на второй план, в том числе и литературные. Однако, под влиянием накопившихся у него впечатлений и наблюдений над деревенской жизнью и крестьянским бытом, над сельско-хозяйственными условиями и отношениями, накануне их решительного перелома, у него явилась мысль подвести некоторые итоги этим наблюдениям.
Повидимому, Толстого более всего интересовал вопрос о взаимных отношениях, установившихся в это время в деревне между крестьянами и помещиками, и о связанных с этими отношениями настроениях обеих сторон. В этих отношениях и настроениях чувствовалась напряженность, столь характерная для послевоенного периода, усиленная толками о предстоящей реформе и приводившая ко взаимным неудовольствиям и столкновениям. У самого Толстого было этим летом, во время сенокоса, какое-то недоразумение с крестьянами, о котором довольно смутно говорится в записях Дневника от 19 и 20 июня. Но на этот раз Толстого, повидимому, остановила трудность подыскания соответствующей литературной формы, и мысль об описании деревенского лета была на время оставлена.
Он вернулся к ней уже осенью, во время своего пребывания в Москве. 15 сентября в Дневнике говорится: «Обещал Коршу описание лета; но узость задачи претит мне». На следующий день: «Описание лета не пойдет». Упоминаемый здесь Корш, Валентин Федорович (1828—1883), известный литератор и журналист, бывший в то время редактором «Московских ведомостей» (1856—1862). Очевидно, он просил Толстого дать ему статью для «Литературных прибавлений» к газете, но затем дело почему-то расстроилось. 20 сентября Толстой возвратился в Ясную поляну и в тот же день начал писать задуманное еще в июне «Лето в деревне», судя по отметке на заглавном листе рукописи; однако никакого упоминания об этой работе в Дневнике не встречается; повидимому, написав начало задуманного произведения, Толстой оставил его, чтобы уже никогда более к нему не возвращаться.
Рукопись, автограф Толстого, представляет собой разрозненные листки, в четвертку, вырезанные из той же переплетенной тетради, в которой затем была написана одна из редакций «Семейного счастия»; при вырезывании пострадали окончания слов на оборотных страницах. Всего в рукописи 6 ненумерованных листов, из которых на первом написано лишь заглавие и дата: «Ясная Поляна 1858 года 20 Сентября»; оборот последнего листа неисписан. Как на заглавном листе, так и в начале самого отрывка, заглавие: «Лето въ деревне» переделано довольно искусно из первоначального заглавия: «Бглецъ»; очевидно, тетрадь предназначалась для одного из вариантов кавказской повести Толстого, над которой он работал несколько лет, которая в рукописях и Дневнике носила различные наименования и которая впоследствии при напечатании была озаглавлена «Казаки». Рукопись хранится в Толстовском кабинете Всесоюзной библиотеки им. В. И. Ленина.
«Лето в деревне», по своему замыслу, должно было отразить в себе личные впечатления автора, при его соприкосновении с деревенской жизнью. Поэтому автор не счел нужным сколько-нибудь замаскировать автобиографичный и субъективный характер задуманного им произведения. Он прямо вводит читателя в свое поместье – Ясную поляну, дает сведения о хозяйственном положении именья, о количестве крестьянских тягол, о размерах оброка, выводит и характеризует действительных лиц из числа яснополянских дворовых; так, напр., в лице «нянюшки» Агафьи Михайловны, Толстой изобразил крепостную горничную своей бабки Пелагеи Николаевны, урожденной княжны Горчаковой; впоследствии Агафья Михайловна исполняла в Ясной поляне роль домоуправительницы и экономки; ее Толстой неоднократно изображал в своих произведениях: в «Детстве» в лице Натальи Савишны, в «Зараженном семействе» в лице Марьи Исаевны, в «Анне Карениной», где она под собственным именем выведена в лице старой няни и экономки Левина. Агафья Михайловна до глубокой старости прожила в доме Толстых в Ясной поляне, где она и скончалась в 1869 году (о ней см. «Воспоминания детства» Л. Н. Толстого и «Мои воспоминания» его сына Ильи Львовича). Также вполне реален и бурмистр Василий; это – Василий Ермилин Зябрев, несколько лет управлявший яснополянским имением и бывший впоследствии, уже после освобождения крестьян, сельским старостой.
Упоминаемое в отрывке «маленькое именье», это – сельцо Грецовка, в 10 километрах от Ясной поляны, доставшееся Толстому по семейному разделу в 1847 году.
