Читаем Лесная свадьба онлайн бесплатно

Annotation

Старейший марийский писатель А. Мичурин-Азмекей — мастер художественного слова о природе. В эту книгу он включил свои лучшие рассказы о природе родного края, в которых воспевает сказочную красоту приволжских лугов, могучих лесов с озерами, речками.

В книгу вошла также повесть «Коммунист Миклай» о событиях первых дней Советской власти на территории марийского края.

КОММУНИСТ МИКЛАЙ

1

2

3

4

5

6

7

9

10

11

12

13

14

15

16

СТОРОНА РОДНАЯ

СЛОВО О РОДНОМ КРАЕ

ДЕДУШКИНА АЗБУКА

ПО ПЕРВОЙ ПОРОШЕ

НА ТЕТЕРЕВИНОЙ СВАДЬБЕ

ВОРОБЬИ И СКВОРЦЫ

У ЛЕСНОЙ ПОЛЯНЫ

В ЗАСАДЕ

ПЕТЛЯ

ДОЖДЛИВЫЙ ДЕНЬ

СИРОТЫ

ДОБРОТА

СЛУЧАЙ НА ОЗЕРЕ

ВСТРЕЧА

ЗАЯЧЬИ ЛАПКИ

НА ОЗЕРЕ ШАП

У ДОМА ЛЕСНИКА

НА ЗОРЬКЕ

ПОЕДИНОК

ТРЕШНИЦА

ПОГОНЯ

ЦВЕТОК

УЖ И ЛЯГУШКА

ПОДСЛУШАННЫЙ РАЗГОВОР

ЗАБАВНОЕ СОБРАНИЕ

ДРУЖОК

НА ИЛЕТИ

ДИКИЙ ГУСЬ

БЕРЕЗКИ

РАССКАЗЫ БЫВАЛОГО ОХОТНИКА

СКУПЕРДЯЙ

INFO

notes

1

2

3

4

5

6

7

А. МИЧУРИН-АЗМЕКЕЙ

ЛЕСНАЯ СВАДЬБА

_{ПОВЕСТЬ, РАССКАЗЫ}

*

Перевод с марийского

КОММУНИСТ МИКЛАЙ

Повесть

Перевод А. Спиридонова

Поздняя осень. Утки, собираясь в большие стаи, готовятся к отлету. Я брожу с ружьем по волжскому берегу, по маленьким озерцам на пологом заливном лугу левобережья. Сеется мелкий нудный дождь, монотонный, как жужжание осенней мухи на стекле, и только изредка рванет порыв ветра и осыплет тебя холодными, режущими каплями — будто пригоршню дробинок сыпанет.

Переходя от одного озерца к другому, я заметил вдруг дымок, поднимающийся над оврагом. Подойдя поближе, различил жестяную трубу, из которой шел дым, ниже дверь и окно землянки, вросшей в склон. Две одинаковые пегие собаки выскочили откуда-то и с лаем бросились ко мне. Тут же открылась дверь, и показалась голова хозяина.

— Барабан! Волынка! Место! — глухо крикнул он собакам. Те, поджав хвосты, спрятались в конуру под молодым разлапистым вязком.

Хозяин вышел из землянки. Это был худой высокий старик в солдатской гимнастерке и таких же брюках; темное, чуть-чуть изжелта, лицо его было довольно чисто выбрито, седые волосы аккуратно и коротко острижены. И вообще он производил впечатление строгого, твердого в поступках и аккуратного человека.

На мое приветствие хозяин любезно ответил и протянул жилистую, старчески узловатую, но крепкую еще руку, пригласил войти. Из двери пахнуло в лицо теплом и приятным духом обжитого бивуачного жилья. В землянке топилась печь. Дверка была приоткрыта, и отблески пламени играли на единственном окне, выходящем в овраг, на желтовато-зеленых ивовых прутьях, оплетавших стены, чтобы не сыпалась земля. За печкой виднелся топчан, застланный старым байковым одеялом и овчинным тулупом.

— Эх и погодка, — сказал старик. — Замерзли, наверное? Раздевайтесь, вам надо обсушиться.

Я не стал противиться, а сразу же повесил на стену ружье, сбросил всю свою охотничью амуницию. Честно признаться, я и не мечтал о такой удаче. Старик помог мне, и вскоре от развешанной одежды пошел парок, остро и душно запахло прельцой сохнущей ткани.

Старик, оказывается, сторожил здесь колхозное сено. Узнав, что я из города, он стал расспрашивать, что там сейчас и как, и почему я заехал так далеко, какую добычу взял. Я неторопливо отвечал на вопросы, сидя на чурбаке и вытянув к печке босые ноги, нужно признать, порядком замерзшие после того, как я оступился и зачерпнул в сапоги воды в каком-то небольшом болотце. Сказал, что на охоте второй день, подстрелил пару крякуш и одного чирка, да и ехал-то больше не за добычей, а чтобы просто побродить с ружьецом.

Ему, видимо, это понравилось, и он принялся рассказывать о родных местах, о своих заветных охотничьих тайничках и схоронках, о приметах: в какую погоду где можно взять верную добычу — видимо, был он добрым охотником когда-то.

Мы разговорились и не заметили, как улеглось в печи пламя и угли подернулись нежнейшей пеленой пепла. Увидев это, старик спохватился, выдвинул из-за печки ведро с картошкой, разгреб жар обугленной палкой, служившей, видимо, ему кочергой, и заложил в печь клубни.

За окном темнело, дождь, кажется, усиливался, и хозяин землянки уговорил меня остаться на ночь. Нить нашего разговора затейливо петляла от одной темы к другой, но неизменно возвращалась к этим родным старику просторам приволжских лугов, таинственным чащам лесов, богатству многочисленных луговых и лесных озер.

За ужином из печеной картошки и моих скромных городских припасов старик рассказал мне одну местную легенду. Будто бы в дубняке на берегу озера Удышъер жил когда-то мариец по имени Пашкак. Промышлял зверя, рыбачил, разводил пчел. И было у него пятеро сыновей. Когда сыновья подросли и поженились, решили они отделиться от отца. Один поселился поблизости и назвал свое имение Чак-Марий, что значит ближний. Другой поселился дальше. А поскольку был самым высоким среди братьев, то и назвал свое поселение Кужу-Марий. Третий расчистил среди лесов поляну, стал сеять коноплю и продавать кудель. Свой илем он назвал Муш-Марий, то есть богатый конопляной куделью. Четвертый сын пошел в четвертую сторону. Устроился в лесу у оврага, на дне которого бил родник. И назвал свое сельбище Пам-Марий — родниковым. Самый младший сын остался у Волги. А поскольку он был самым маленьким, что по-марийски — изи, то и место назвали Изинек или, как сейчас говорят, Исменек.

— Я думаю, — заключил мой собеседник, — что все так и было. Ведь народ всегда бережно хранит — в памяти события прошлого.

— Да, конечно, — отозвался я. — Все это отражается то в названиях мест, то в песнях и легендах…

— Скажите, а как вы вышли на эти луга? — спросил вдруг старик. — По какой дороге?

— Как все ходят. Дошел до Тойкансолы, а потом по Мироновой дороге перешел через болото сюда…

— Вот тебе и еще одна легенда! Но это уже случилось на моей памяти. Да, Миронова дорога… — старик замолчал, задумчиво глядя на огонек зажженной им керосиновой лампы, стоящей на окне. Потом сказал: — Возьмите любое событие — и всегда найдется первый человек, подтолкнувший его, направивший в нужное русло. Может быть, в легенду его имя не войдет, но в памяти людей останется, это точно. Вы ничего не слышали о Миклае-коммунисте? Нет? А между тем спросите о нем в наших деревнях — и каждый вам ответит. Хотите, расскажу?..

И здесь же, в землянке, старик поведал историю, которая показалась мне настолько любопытной, что я записал ее…

1

…Посреди деревни Лапкесола, на бугре, сияя на солнце куполами, стоит пятиглавая церковь; с колокольни несется веселый бойкий перезвон. «Тлин-ли, тлин-ли, тлин-ли-лин…» — скликают прихожан колокола. Но местные в этом звоне слышат другое: «Блины, блины, пироги, в кабачок да в лавочку».

Группами, парами, поодиночке прохаживаются по деревне мужики, бабы, ребятня. Женщины в цветастых платочках, в праздничных белых шовырах — холщовых поддевках, расшитых красной тесьмой и яркими лентами всевозможных цветов и оттенков. На ногах — обутые с белыми суконными онучами праздничные девятилычные лапти, что поскрипывают почти как щегольские сапоги местных богатеев с вложенной в подошвы берестой, с голенищами гармошкой и каблуками, обитыми сверкающей, чищенной мелом латунью. И идут они, красиво поводя руками, то в сторону церкви, то обратно, к лавке.

На троицу собрались к церкви люди со всех окрестных деревень. На скамейках под зелеными деревьями, забранными в решетку от скота, сидят беззубые старушки и седобородые старики, о чем-то переговариваясь меж собой. Верно, молодость свою вспоминают, а может, недавние тревожные годы. Ведь война и революция коснулись и здешнего захолустья. Другие, такие же старые, что не ходят в церковь и по-прежнему верны древним языческим богам, стоят у своих ворот, опираясь на палку, и смотрят на проходящих, поворачиваясь то влево, то вправо. Всех выманил на улицу добрый денек.

У открытой настежь двери в лавку Миконора Кавырли собралась молодежь. Парни любезно угощают девушек дешевыми карамельками и семечками. А те, насыпав семечки в уголок передника, охотно щелкают их, а заодно строят парням глазки.

Над дверью блестит на солнце, будто облитая золотой водой, черная лаковая дощечка, на ней белой вязью с золотом выписано:

БАКАЛЕЙНАЯ ТОРГОВЛЯ

ОСТРОУМОВА ГАВРИИЛА

В дверном проеме стоит широкоплечий полнолицый мужик, отвешивая товары.

— Эй, дядя Каврий, весы-то у тебя врут, — наседают покупатели.

Но он молчит, только глянет изредка из-под густых бровей да пригладит свои рыжеватые усы. В будни Кавырля не торгует, на то есть дочь и жена, но сегодня в честь праздника он сам вышел покрасоваться перед людьми. Из открытых окон его пятистенного дома на всю деревню поет граммофон. Под окнами толкутся дети, они рады: не каждый день выпадает послушать такую музыку.

К полудню колокола заговорили громче. От церкви потянулись люди в ярких праздничных нарядах. Запахло вкусным. Повалил из труб серый дым, и ласковый летний ветерок, играя, разогнал его по всей улице.

Но народу все еще много. Люди расходятся по домам. Некоторые заходят к родственникам и знакомым, чтобы пригласить их к себе, и по этой причине сами угощаются.

По обычаю здешних марийцев, на стол выставляется все, что приготовлено для угощения. На то и праздник. А в будни и кислая лапша хороша…

Суетятся женщины, бегают по соседям за посудой — будто ласточки вьются над гнездами. И даже по их легким, щеголеватым движениям видно, что пришел праздник, что они давно готовились и ждали его.

День еще только-только начал клониться к вечеру, а из открытых окон, украшенных березовыми веточками, стали доноситься, громкие разговоры, звон посуды.

И вот уже давно ждавший этого праздника Онтон Микале, распушив свою широкую бороду, потеряв где-то шляпу, топоча и поскрипывая сапогами, направляется к лавке. Вдруг он раскинул в стороны руки и пьяно затянул на всю деревню:

Оло-ло-ло, ала-ла-ла,

Эле-оло, ал, а-ла-а…

Его распахнутую красную в горошек рубашку раздувает ветерок. Одна штанина широких черных шаровар выползла и свесилась на сапог. Соседи, заслышав его, высовываются из окон и провожают взглядами.

Жить, так жить хорошо,

Нынче не умру ни за что-о…

Он и песню свою тянет, как длинную веревку. Увидев ребятишек, Микале закричал:

— Эй, сопляки, посторонись!

Те испугались и разлетелись по сторонам, как цыплята, почуявшие ястреба.

Дай дорогу богачу,

Не то всех поколочу-у…

— Отец, да отец же… Дай денежку на конфеты, — дергает его за рукав сынишка, выпорхнувший из ребячьей стайки.

Пошатываясь, Онтон Микале долго и пристально глядит на него. И, наконец, узнает своего младшенького.

— Деньги? Думаешь, у меня денег нет?! На! — и он вытянул из кармана красную бумажку. — Но… этим голодранцам не давай, — Микале криво ухмыльнулся и ткнул пальцем в сторону столпившихся у ворот ребят. Те смущенно опустили головы.

Тогда он запустил руку в карман и достал горсть орехов, сыпанул их с размаху на лужайку, будто зерно цыплятам:

— Налетай! Собирай!

Дети бросились к орехам, а Онтон Микале, выгнув грудь колесом, с песней направился дальше:

Есть у меня черный мерин в запряжку,

Есть и красавица — посадить в коляску…

Не много времени прошло, как то из одного, то из другого дома стали доноситься песни. Совсем неожиданно послышался вдруг истошный крик: «Убивает!» Взлохмаченная молодая женщина выскочила на улицу и дико закричала:

— Спасите! Соседи, пожалейте-е!..

А вслед ей из окна полетели кочерга, сковородник, глиняный горшок, плошка и прочая утварь.

— Курва, шлюха, убью! — ревет в доме мужской голос, и вторит ему плач малого ребенка…

Праздник начался.

В это время с другого конца в деревню вошел человек и присел на бревна, сложенные у крайней избы.

На нем пропыленная солдатская одежда, поблекшая фуражка с пятиугольной красной звездой, подбородок и щеки черны — верно, давно не брился. Путник сбросил с плеч котомку и пристроил ее у ног. Некоторое время он сидел так, задумчиво поглядывая на деревню.

Деревня шумит, гуляет: от ворот к воротам с песнями ходят супружеские пары, а безмужние — в обнимку друг с другом, напевая:

Крепкий, словно дуб,

Был у меня муж.

Тонкая, словно ива,

Была я сама.

И как птицам парою

Жить бы нам…

И, не допев, умолкают вдруг женщины, промокая уголком платочков глаза.

Наделала бед затянувшаяся война. Некоторые девушки, так и не став женами, успели обзавестись детьми. Что уж говорить о солдатках… Потому-то и выгонял из дому подвыпивший Ямшык Ондрий свою жену, нагулявшую ребенка без него. Япык, сын Онтона Микале, увидев это, хохотал до упаду. Сам он как-то сумел отвертеться от службы.

«Микал Япык через Волгу солдатом плыл, а на тот берег дезертиром ступил», — говорили одни.

«И что бы бабы делали без него?» — смеялись другие.

Еще и война не кончилась, а Япык уже дома околачивался, искал «счастье», нашептывая на ушко разные разности доверчивым солдаткам и вдовушкам. В последнее время, разглядывая на смотринах новорожденных, кумушки подхихикивают и шутят: «Ребенок-то весь в Микала Япыка».

Подвыпив, женщины вспоминают свое девичество, проклинают сиротскую вдовью участь и всхлипывают, утирая глаза, будто обиженные кем-то девчонки.

Женская судьба — что осенний день, говорят в народе. И солнцем одарит, да тут же и дождичком окропит. Да и нет, наверное, таких женщин, что горя не мыкали.

Посидев немного и поглядев на праздничную сутолоку, солдат встал, накинул шинель, повесил на плечо котомку и пошел по улице, прихрамывая на левую ногу. Был он, кажется, чем-то озабочен, хмуро глядел на гуляющую деревню. Но кто же это?

Это — наш герой, Николай Григорьевич Головин. В деревне его называли Кргори Миклаем. Здесь он родился, здесь вырос. Еще мальчишкой ходил с отцом сплавлять лес по Волге. Наслушался разговоров в сплавных артелях о воле, о социалистах, революционерах. А уж после Октябрьской революции ходил по деревне с таким гордым видом, будто сам ее совершил.

Семнадцати лет, оставив молодую жену, пошел с отрядом добровольцев на Казань — бороться с мятежными белочехами. Встретившись у Волги с временно отступавшими красноармейцами, добровольцы присоединились к ним. С тех пор прошло три года. И вот он возвращается в родную деревню, к жене, к дому.

Но почему же соседи не встречают его, не пожимают руку, не расспрашивают? Почему же, встретившись, сторонятся? Быть может, не узнали, забыли…

А и верно — трудно узнать в этом худом, сумрачном солдате веселого и бойкого когда-то парня, каким оставался Миклай в памяти односельчан.

— Смотрите, солдат-то в дом Миклаевой жены заходит, — сказала подружкам одна из девушек, кучкой стоящих у лавки Кавырли.