Читаем Лауреаты (СИ) онлайн бесплатно
Виктор ПЛОТИЦЫН
ЛАУРЕАТЫ
Полуавтобиографическая повесть
Моей жене Татьяне, которая точно
знает, что здесь выдумано, а что –
нет.
КРАСОВСКИЙ
– Ты законченный идиот, – тактично отметил Красовский. – Ты хоть сам-то понимаешь, что такое лишний раз засветиться на центральном телевидении?
Я понимал. Хотя это мало что меняло.
На нас с неба свалилась большая симпатичная удача. Мы стали лауреатами потихоньку теряющего престиж, но пока еще вполне знаменитого телеконкурса «Лучшие песни года».
Для полноты счастья следовало срочно ехать в Москву на съемки большого концерта и торжественное вручение дипломов. Причем ехать за свой счет. Денежного довольствия лауреатам принципиально не полагалось. По замыслу организаторов, они должны были радоваться светло и бескорыстно.
– Конечно, очень хочется там быть, – вяло признался я. – Только у меня сейчас финансовый облом. Мне даже билет купить не на что – вообще бабок нет.
– А у меня что, есть? – искренне удивился Красовский.
Через пару недель после этого разговора Сережа приобрел совершенно зарубежный автомобиль «Вольво». Хотя и невыразительного морковного цвета. Тогда уже удивлялся я:
– Ты ж говорил – без денег остался...
– Ну, доллары-то у меня лежали, – объяснил Красовский. – А денег не было.
С композитором Сергеем Красовским мы пишем песни. Некоторые из них поет знаменитая Эдна Цветова. В том числе и ту, что все-таки сделала нашу пару лауреатами. Прорвавшись, можно сказать, на заоблачную орбиту лучших хитов отечественной эстрады.
Правда, Сережа уже отмечался на этом конкурсе с другими соавторами. У него было меньше поводов для неосознанного творческого волнения.
Где-то на самом дне души Красовский романтичен и сентиментален. Но умело это скрывает.
Однажды он добирался до Москвы – по неотложной столичной надобности. На полпути поезд делает десятиминутную передышку в Бологом. Железная дорога способствует восторженному восприятию действительности. Сережа встал возле коридорного окошка с целью обозреть красоты окружающего пространства.
Взгляд уперся в параллельно расположенное окно застывшего встречного поезда. За ним стояла потрясающе красивая девушка. И смотрела прямо перед собой. То есть на Сережу.
Утренняя дымка хватала за сердце. Грудь сжимало неизъяснимое волнение. Потрясала случайность встречи.
Сережа опустил стекло. Девушка сделала то же самое. Примерно пять минут они с нарастающей задумчивостью смотрели друг на друга.
Поезда тронулись почти одновременно. Каждый в свою сторону. Сережа наконец не выдержал и заинтересованно спросил:
– Девушка, а что вы делаете сегодня вечером?
Познакомились мы в клубе песни. Была в Питере такая колоссальная, на мой взгляд, организация. Объединяла композиторов и поэтов, работающих в данном непростом жанре. Тех, кто жаждал общаться с себе подобными и никаким боком не влезал в число сытых членов официальных творческих союзов писателей и композиторов.
Клуб придумал Борис Потемкин, автор знаменитого шлягера «Наш сосед». Будучи директором Дома самодеятельности, Потемкин спокойно решил проблему базирования и места проведения концертов. А главное, упорядочил сборища в глазах высокого околокультурного начальства.
В то время от сурового идеологического давления творческий люд вяло уползал в самиздат, карате, горные походы, пьянство и прочие виды более-менее активной деятельности.
Одной из таких отдушин стал и наш клуб. Сочиняли и исполняли почти бесплатно, но то, что хотели. И если ошибались, то искренне, а не ради карьерных благ.
В городе клуб даже набрал какую-то популярность. На заседания приходило до восьмидесяти человек. Во время клубных концертов зал на шестьсот мест часто заполнялся до отказа.
Именно там я впервые понял, что песни сочиняет громадное количество людей. И у каждого есть знакомые, которым эти шедевры нравятся. Или хотя бы не слишком противны. То есть мало чем уступают передаваемой по радио и телевидению халтуре.
Отсюда естественно вытекает желание автора расширить сферу популярности. Например, протолкнуть свои творения на вышеупомянутые радио и телевидение, раз уж все равно то же самое. Или найти стаю, к которой можно прибиться. Дабы лишний раз ощутить сладкую причастность к истинному искусству.
В клуб песни забредали личности разного масштаба, в том числе и совершенно уникальные. Помню потрепанного мужичка с огромной пачкой бумаги. Примерно восемьсот исписанных мелкими закорючками листов.
Его как бы в шутку, но со страхом спросили:
– Это вы все сегодня написали?
Мужичок смутился.
– Нет, ну что вы. Сегодня у меня не очень удачный день. Только двадцать три песни.
И, завывая, начал читать:
– У гостиницы «Москва» подобрал я вилы,
Поднял голову, посмотрел – какая вилла...
Было ясно, что пациент скорее мертв, чем жив. Но осторожные намеки сменить род занятий и перейти к не менее творческому выпиливанию по дереву мужик с негодованием отверг. И на прощанье объявил, что если у него украдут хоть одну прочитанную строчку, то он будет судиться, обращаясь в различные инстанции вплоть до ООН.
Еще один клинический случай – женщина средних лет со сложенными на вялой груди руками. И с бесконечным романсом о наконец-то зародившейся любви.
Исполнение, кстати, было жутко фальшивым. Зато припев повторялся раз шестнадцать подряд:
«Но образ твой
Уже стоит передо мной,
Уже стоит,
Уже стоит,
Уже стоит передо мной».
И опять:
«Уже стоит,
Уже стоит,
Уже стоит передо мной».
Потом эти строчки часто вспоминали и активно цитировали почти все члены клуба. Обыгрывая совершенно иные ситуации с предметом, который уже стоит.
Встречались и образцы гражданской лирики. С радио нам перекинули пришедшую за славой супружескую пару. Они там показали свежесработанную нетленку. И от них отделались классическим способом – послали в определенное место. Как раз туда, где мы собирались.
Лично мне их творение запало в душу на всю оставшуюся жизнь. Муж сочинил музыку, жена – стихи:
«Я гражданин Советского союза
И этого нисколько не стыжусь.
Я гражданин Советского союза
И этим светлым именем горжусь!»
На дворе стоял примерно восьмидесятый год. И про отсутствие стыда ребята писали на полном серьезе...
После смерти Потемкина клуб, на удивление, не захирел, а продолжал активное существование. Красовский был одним из тех, кто стоял у его истоков. Я пришел позднее. И наши с Сережей сочинительские пути долго не пересекались. Хотя, конечно, кое-что друг о друге мы узнавали со стороны.
Так, однажды мне поведали трогательную историю о песне Красовского «Дубравушка».
Ее согласилась петь Мария Хоменко. Она тогда была активным живым классиком популярной музыки. Сережа сделал инструментальную фонограмму, и они вместе поехали в Москву – записывать клип на телевидении.
Песня имела припев:
«Шуми, шуми, дубравушка,
Листами с высоты,
Ведь нас в траве-муравушке
Видала только ты».
Шел разгар застоя. Колбаса стоила два двадцать. Водка – три шестьдесят две. Подступы к телеэкрану бдительно охранялись личной и государственной цензурой.
Редактору стихи категорически не понравились.
– Что это у вас? Листочки шумят, понимаете ли, высота, а тут они в траве еб… , то есть, хм… кувыркаются. Надо переделать!
Автор текста, Марк Малов, безмятежно шинковал концертную капусту где-то на бескрайних просторах отчизны. Мероприятие срывалось.
В коридоре телестудии Сережа неожиданно встретил знаменитого поэта-песенника Михаила Березова. Который когда-то придумал замечательный афоризм «Деньги – не Пахмутова». Они с Красовским были знакомы и даже кое-что написали вместе.
Сережа объяснил ситуацию. Березов внимательно выслушал и сказал:
– Давай десять рублей.
Сережа протянул червонец. Березов с ходу продиктовал две последние строки:
«А в травушке-муравушке
Весенние цветы».
Песня стала популярной. Ее и сейчас иногда можно услышать по ретро-программам радио.
В те годы я писал, в основном, для самого себя. И исполнял стихи под гитару. Мы с Сережей часто сталкивались на разного рода мелких полулегальных выступлениях для заработка. Что, понятно, способствовало последующему сближению.
Какие-то черты его характера непонятны мне до сих пор.
Например, практически полное безразличие к женщинам. Все мои приятели без колебаний клеятся к попадающимся на жизненном пути существам противоположного пола. Независимо от их возраста и прямо пропорционально влиянию алкоголя.
Красовский в таких случаях рвется к роялю. Женские чары его трогают мало. Ему надо глушить нахлынувшую тоску звуками собственных мелодий. И потом мчаться куда-то в ночь, чтобы влиться в очередную полупьяную компанию и показать ей умение лупить по клавишам.
Поэт-пародист Эдуард Ломов вспоминал, как Красовский однажды звонил ему среди ночи. Буквально вырвав из объятий целебного сна.
– Эдик, привет! Мы сейчас хотим к тебе приехать. У тебя выпить есть что-нибудь?
Эдик прислушался к ровному дыханию сопящей в соседней комнате супруги.
– Сережа, ты знаешь, сколько сейчас времени?
– Всего-то час ночи. Мы решили: берем тачку – и к тебе. Посидим, попоем...
– Я иду спать, – сказал Ломов. – Позвони мне часа через полтора.
– Зачем? – не понял Красовский.
– А чтоб я тебя окончательно на хер послал!
Правда, с годами Красовский слегка остепенился. Плотно решил квартирный вопрос. Нарастил массу и стал вальяжным в жестах и поступках. Оброс нужными знакомствами. Бдительно следит за успехами молодой российской демократии.
Как-то в разговоре возмущался тем, что власти в очередной раз закрыли известную телепередачу:
– Так же нельзя! Говорят о свободе прессы, свободе телевидения, а сами... Надо все делать по-другому. Не нравится – подавай в суд. Или нанимай бандитов, пусть отхреначат кого надо по первое число. Чтоб – как в цивилизованных странах!
Я давал ему почитать рукопись своей повести «Держи хвост морковкой!». Там масса забавных вставных эпизодов из жизни моих знакомых. Сережа позвонил через неделю. Разбор начался с ревнивого упрека:
– А меня почему не отразил?
– Да так, – говорю. – Ничего не вставилось.
– Ну понятно, – сказал Красовский.
И добавил:
– Если честно, мне не понравилось. Почему-то ты только все плохое собрал. Светлого нет. Еще и про меня забыл.
В общем, как соавтор Сережа меня вполне устраивает. Он талантливый и нахальный. Он человек действия. А я в большей степени созерцатель. И, вероятно, мы дополняем друг друга. И даже вполне созрели для какого-нибудь не самого дохлого совместного лауреатства.
Мы со скупой надеждой ждали своего часа. И вот, кажется, дождались.
ТАТЬЯНА-2
Есть такая затрепанная, но крылатая, как мечта и женская прокладка «Олвейз», фраза: «Еврей – дворник».
Над ней полагается весело и задорно смеяться. С намеком, что таких евреев якобы не бывает. Или, во всяком случае, их число множится чрезвычайно медленно.
То есть мне в каком-то отношении крупно повезло.
Я столкнулся с уникальным подарком судьбы. В том смысле, что закрутил роман с женщиной-дворничихой коренной израильской национальности. Наверное, единственной во всем многолюдном Питере.
По случайному совпадению, ее, как и мою жену, звали Татьяной. Это вносило в жизнь дополнительные удобства. Можно было не бояться спутать милые влюбленному сердцу имена.
Раньше Татьяна-2 жила с родителями в областном, но глубоко провинциальном городе Луганске. Преподавала музыку в детском саду. Откладывала деньги на покупку предметов второй и третьей необходимости. Смутно мечтала о прекрасном принце местного разлива. Обменивалась с подругами важной информацией о коварстве остальных мужчин.
Персонала в садике, как обычно, не хватало. Приходилось подменять истомленных и разочаровавшихся в жизни нянечек. В частности, заниматься непрестижным обмыванием детей после дневного сна и соответствующих физиологических последствий.
Действие шло по четко отработанной методике: снять с младенца обгаженные штанишки, промыть попку под струей теплой воды, вытереть полотенцем и натянуть чистый сменный комплект.
Однажды именно за этим увлекательным занятием Татьяну застал семилетний сын заведующей садиком. Мальчика буквально заворожили рациональность и отточенность движений. Но смутные сомнения в неокрепшую душу все же закрались:
– Тетя Таня, неужели вам приятно так делать?
Татьяна напрягла растущие педагогические способности и ответила уклончиво:
– А ты сам, Вова, как считаешь? Вот если бы ты был на моем месте, тебе бы было приятно?
Вова решительно помотал головой.
– Нет!
Потом подумал и рассудительно добавил:
– Ну, может быть, если только мыть девочек постарше, таких, как я – тогда бы, наверное, да…
Когда страна закружилась в мутном водовороте перемен, Татьяна поняла, что за дальнейшее светлое будущее надо активно бороться.
Детский сад как ведомственный и нерентабельный закрыли из-за финансовых трудностей. Легкая местечковая тоска сменилась вполне конкретным безденежьем. Карьерного роста не предвиделось абсолютно. Наследство тоже ниоткуда не падало. Нужно было что-то менять самым решительным образом.
Татьяна нежно расцеловала родителей и уехала жить в большой почти столичный Санкт-Петербург. Повышать культурный уровень, расти над собой и попутно выправлять материальное положение.
Вероятно, именно так в девятнадцатом веке нищие европейские переселенцы уплывали покорять Америку и ловить зеленую долларовую птицу удачи.
Первый шаг к достижению высокой цели дался легко. Татьяну приняли на работу по дефицитной специальности дворника. Таким образом был улажен главный вопрос – с жильем.
Труженице метлы выделили служебную комнатку в коммуналке. Через десять лет безупречной службы жилплощадь могла перейти в собственность работника. Так что из окна полуподвального этажа легко просматривались не только ноги проходивших мимо граждан, но и дальнейшие радужные перспективы.
В соседней комнате жил художник Боря. Он приехал из Перми, где закончил училище живописи. Был многолетним абитуриентом Академии художеств, на птичьих правах посещал там какие-то занятия, ездил на этюды, неутомимо водил кистью по холсту.
Для поддержания телесных сил и сохранения лимитной прописки Боря трудился стрелком в охране Монетного двора. Оттуда мы с ним украли большую стеклянную бутыль из-под необходимой для технологического процесса кислоты. Мы рассчитывали поставить в ней брагу. Но бутыль оказалась с запахом – видимо, кроме кислоты туда добавляют еще какую-то гадость. Идея засохла на корню.
Пару раз в неделю Боря халтурил натурщиком – позировал в набедренной повязке. По-моему, в мастерской самого Евсеенко. Работа требовала физических усилий – попробуй постоять неподвижно несколько часов! Причем с самого раннего утра. Выпадали, правда, и светлые дни.
Помню, как-то, далеко за полночь, мы с ним и Татьяной крепко прикладывались к портвейну. Я удивлялся, что Боря безмятежно пьет.
– Тебе же завтра позировать. Выдержишь?
– Ерунда. У меня завтра ступни ног.
Я не понял.
Боря терпеливо пояснил: студенты учатся рисовать обнаженную натуру как целиком, так и по частям. Плечо, например, или бицепс. Какой-нибудь особенный наклон головы.
Очередное занятие посвящено ступням и пальцам ног. Натурщику можно дремать, сидя на стуле. Главное – предварительно омыть конечности и не забыть разуться.
На следующий вечер Боря с гордостью говорил, что его ноги были единодушно признаны особенно выразительными…
