<p>Джордж Гордон Байрон</p><p>Лара</p>Повесть<p>О переводчике и переводе</p>Марина Золотаревская перевела поэму Байрона «Лара» живым и точным русским стихом.
Прошли года.Они равно бегутдля тех, кто странствуют,и тех, кто ждут.Но здесь устало Время; без вестейЕго крыла становятся слабей.И всё былое счесть готовы сном,И верят в настоящее с трудом.Не правда ли, здесь ощутим «нежный вкус старинной русской речи» (Б.Ахмадуллина), и в то же время современный, почти кинематографический, динамизм? Между тем это бережный перевод с английского.
Прочтя перевод В. Топорова, переводчику Марина не поверила. «Он выхватывает какое-нибудь слово из оригинала, и развивает свою фантазию, однако фантазия его взлетает на высоту курицы, привязанной к колышку», — недоумевает Марина.
Что движет рукой переводчика? «Любовь. И ещё, — сказала Марина, — перевела затем, чтобы не расставаться. По той же причине сонм читателей переписывает Толкиена, дописывает „Унесённых ветром“, из-за этого смотрят сериалы», — пояснила она.
По специальности инженер-электрик, Марина Золотаревская обладает заразительно неортодоксальным взглядом на всё, что читает, и нередко выступает с обстоятельными докладами перед книголюбами Сан Франциско. Её эрудиция уникальна, английский для неё — второй родной язык.
«Лару» она переводила двенадцать лет с перерывами, начав в Харькове, откуда она родом, завершив в Сан-Франциско. Считает, что поэма недооценена, и в то же время не типична для автора; конфликт между разумом и чувствами, присущий байроновскому герою, не встречается в других его произведениях. Оригинальна и героиня, думающая женщина, мятежница.
Между прочим, Марина считает, что, так как Пушкин с Лермонтовым, по выражению Синявского, «непримиримые антиподы», Байрон по-разному повлиял на их формирование. Если Пушкин от него отталкивался, «боролся с этой тенью, заслонившей весь мир, то Лермонтов ему следовал». А ведь действительно, несмотря на юношескую декларацию: «Нет, я не Байрон, я другой, ещё неведомый избранник…», русская муза Лермонтова всё же напитана животворным ядом поэзии лорда Байрона.
Марина Золотаревская также пишет оригинальные миниатюры, парадоксальную прозу, отмеченную грустным юмором…
Алла Ходос, 21.02.07<p>Песнь первая</p>Посвящается Инне Владимировне Мельницкой, праведнику мира.
1.В поместье Лары празднество царит,Рабами гнет цепей почти забыт;Вернулся вождь нежданный — долгий срокИзгнанья добровольного истек.На лицах радость, в замке суета,Сверканье чаш, и флагов пестрота;Камин приветным запылал огнем,Окрасив даль за расписным окном;А слуги, окружившие очаг,Шумят все враз — и смех во всех очах.2.Он снова здесь — зачем же брег роднойОн покидал?…Оставшись сиротой,Дитя — не мог постичь утраты он,И тяжким был наследством наделён —Свободой действий. Власти нет страшней,Покой душевный несовместен с ней.Кто б вовремя пресек ему пути,Способные к паденью привести?Юнец, людьми он правил, — а емуНаказ ещё был нужен самому.Прослеживать не стоит и труда,Какими лабиринтами тогдаПромчался он; хоть путь недолог был,Но половину жизни в нём убил.3.И в юности он бросил отчий край,Но после отзвучавшего «прощай»Растаял след его, и с каждым днёмВсё реже люди думали о нём.Отец был мёртв; вассалы ничегоНе ведали о Ларе; от него —Ни слова, хоть догадкам нет числа;Тревога в равнодушье перешла;Портрет его тускнел; пустой покойЕго не слышал имени; другойЕго невесте слёзы осушил;Не помнил юный; старый — опочил,И лишь наследник восклицал, изнывПо траурным одеждам: «Он всё жив!»Украшен вечный дом его отцовВеликолепьем хмурым ста гербов,Но одного меж тех недостаёт,Кто там в стенах готических гниёт.4.Не ждали, что один прибудет он.Зачем вернулся, из каких сторон —Гадать не смеют; удивить их могНе сам приезд — отлучки долгий срок.При нём и свиты почитай что нет,Лишь паж, чужак по виду, юных лет.Прошли года; они равно бегутДля тех, что странствуют и тех, что ждут;Но здесь устало время; без вестейЕго крыла становятся слабей.И все былое счесть готовы сномИль верят в настоящее с трудом.Он жив, хоть зрелости его расцветОжгло касание забот и лет;Грехам его — коль помнит их иной —Судьбы неверность быть могла виной;Дурной иль доброй славы днесь лишен,Мог поддержать бы славу рода он;В былые годы слыл он гордецомИ полюбил успех ещё юнцом;Но быть искуплен грех подобный мог,Коль не успел перерасти в порок.5.И вскоре все одно понять могли —В нём перемены впрямь произошли.Морщины на челе его для них —Страстей примета, но страстей былых;Он столь же горд, но юный пыл забыт;Небрежный тон речей, холодный вид,Осанка величавая, и взгляд,Ловящий всё, что на сердце таят;И едкость речи: тот, чьё сердце светКогда-то жалил, — жалит всех в ответ,Как будто в шутку; вы бы не смоглиСознаться, что укол вам нанесли;Таким предстал он; прочее ж едваУловит взор иль выразят слова.Других влекут любовь, успех и честь,Пускай не всякий может их обресть;А Лару вряд ли эта жажда жгла,Хоть, кажется, недавно в нём жила;Но чувством сильным, спрятанным от глаз,Вдруг озарялся бледный лик подчас.6.Расспросов долгих о пережитомОн не любил; не говорил о том,В каких чудесных землях он блуждалБезвестным — как, похоже, сам считал.И люди зря его ловили взглядИль мнили, что пажа разговорят:Увиденное в тайне он хранил,Чужого любопытства не ценил;Настойчивей вопросы — лик мрачней,И следует ответ ещё скудней.7.И в свете — не без радости — егоУзрели вновь, приняв как своего;Вступил он в круг вельмож своей страны,С кем сан и власть сближать его должны;Средь вихря их веселий наблюдал,Как всякий наслаждался иль страдал;Но, наблюдая, не делил меж темНи мук, ни радостей, присущих всем;Не гнался за мечтой, что их зовёт,И рушась вечно, всё же в них живет:Тень славы, иль наживы сладкий груз,Любовь красавицы, победы вкус…Искавших путь к нему, казалось, вдругОтбрасывал назад незримый круг;Укор, застывший в глуби этих глаз,Осаживал нескромных всякий раз;При нём меж робких разговор смолкал,Иль общий шепот страха пробегал;Но мудрое решило меньшинство:Он лучше, чем сулит нам вид его!8.Всё это странно: в юности былойОн жаждал наслаждений, рвался в бой;Любовь, сраженья, море, — все пути,Где б мог восторг иль гибель он найти,Изведавши поочередно, онБыл радостью иль мукой награждён,Не пошлой серединой; чувствам былЗащитою от мысли самый пыл;В нём было сердце бурею полно,И презирало бунт стихий оно;Дух упоенный небо наблюдал:Неужто там сильнейший обитал?Всех крайностей невольник, как был онОт этих снов безумных пробуждён?Бог весть! когда ж виденье унеслось,Он проклял сердце: не разорвалось!9.Вникал он в книги нынче; до тогоСам род людской был книгою его;Теперь, случалось, вдруг он рвался прочьОт всякого общения. Всю ночьТогда его шагов метался звукВдоль зал, где предки хмурились вокругС портретов грубых. Слуг в такие дниОн редко звал, но слышали они«…пусть будет это тайной, — глас иной,И меньше походил он на земной.Смешно сказать, да только ты бы самНи слуху не поверил, ни глазам.Зачем он вечно устремляет взглядНа страшный череп, что из гроба взятРукой безбожной, и теперь лежитМеж книг его, как будто сторожит?Зачем он бродит ночи напролёт,Гостей иль музыкантов не зовёт?Всё, всё неладно — в чём же корень зла?Иной, быть может, слышал, но былаТа повесть слишком давнею; умнейЛишь осторожно намекнуть о ней,А захотел бы — мог бы…» Так поройБолтали слуги Лары меж собой.10. 
