Читаем Куда ведут дороги... онлайн бесплатно

Куда ведут дороги...

Действие новой повести известного индийского поэта и прозаика происходит в 70-е годы в поезде Калькутта — Дели. Пожилой коммунист У. Моджумдар впервые едет за границу — на лечение в СССР. В дороге он умирает, но встреча с ним круто изменяет жизнь его случайных попутчиков — бывшего экстремиста и его жены, оказывает на них сильное психологическое воздействие, заставляя задуматься о своем месте в жизни новой независимой Индии.

Шубхаш Мукерджи

Проза / Современная проза

Annotation

Шубхаш Мукерджи

СЫН БЕНГАЛИИ

notes

Шубхаш Мукерджи

КУДА ВЕДУТ ДОРОГИ…

современная зарубежная повесть

В СЕРИИ «СОВРЕМЕННАЯ ЗАРУБЕЖНАЯ ПОВЕСТЬ»

Вышли в свет:

Енё Й. Тершанский. Приключения карандаша. Приключения тележки (Венгрия)

A. Бундестам. Пропасть (Финляндия)

У. Бехер. В начале пятого (ФРГ)

Р. Прайс. Долгая и счастливая жизнь (США)

Д. Брунамонтини. Небо над трибунами (Италия)

B. Кубацкий. Грустная Венеция (Польша)

Ж. К. Пирес. Гость Иова (Португалия)

П. Себерг. Пастыри (Дания)

Г. Маркес. Полковнику никто не пишет. Палая листва (Колумбия)

Э. Галгоци. На полпути (Венгрия)

Т. Стиген. На пути к границе (Норвегия)

Ф. Бебей. Сын Агаты Модно (Камерун)

М. Коссио Вудворд. Земля Сахария (Куба)

Р. Клысь. Какаду (Польша)

А. Ла Гума. В конце сезона туманов (ЮАР)

Я. Сигурдардоттир. Песнь одного дня (Исландия)

Г. Саэди. Страх (Иран)

Т. Недреос. В следующее новолуние (Норвегия)

Д. Болдуин. Если Бийл-стрит могла бы заговорить (США)

Ф. Сэборг. Свободный торговец (Дания)

К. Схуман. В родную страну (ЮАР)

М. Сюзини. Такой была наша любовь (Франция)

П. Вежинов. Барьер (Болгария)

Мо Мо Инья. Кто мне поможет? (Бирма)

К. Нёстлингер. Ильза Янда, лет — четырнадцать (Австрия)

Э. Базен. И огонь пожирает огонь (Франция)

СЫН БЕНГАЛИИ

Я много раз встречался с Шубхашом Мукерджи в различных столицах Азии и Африки, а также в Москве, Ташкенте и Алма-Ате. И мне всегда казалось, что Шубхаш Мукерджи удивительно сдержанный человек. Он немногоречив на наших писательских встречах, во время самых горячих дискуссий может просидеть молча, а потом высказать в двух-трех словах свое отношение к обсуждаемому вопросу. Наверно, это впечатление у меня так и осталось бы, если бы мне не пришлось в конце апреля прошлого года присутствовать вместе с писателями других стран на заседании Секретариата Ассоциации писателей стран Азии и Африки в Калькутте. Помнится, еще в январе того же года мы увидели сияющего Шубхаша Мукерджи на заседании редколлегии журнала «Лотос» в Бейруте и услышали из его уст несвойственную ему по горячности речь о том, что самое лучшее место для встречи сейчас будет столица Западной Бенгалии — город Калькутта.

Прошло три месяца. И вот мы в Калькутте. Именно здесь почувствовали мы, что значит родная земля для такого крупного индийского поэта, каким является Шубхаш Мукерджи. Он здесь родился и вырос, этой земле принадлежит, что называется, каждая кровинка его существа.

И как всегда, первое слово у него обращено к своей родине, к матери-Индии:

Индия-мать,

ничего мы не боимся,

и кто бы к тебе ни протягивал лапы —

обрубим!

Индия-мать,

ничего мы не боимся,

и кто бы на твой алтарь ни покушался —

проучим!

Мы жизнь по-своему начали строить,

по-своему и будем строить.

Не сжатыми губами —

упрямыми, сильными руками

будем творить рассказ о нашей любви.

(Перевод С. Северцева)

Шубхаш Мукерджи (Мукхопаддхай, род. в 1919 г.) — поэт, активно участвующий в политической борьбе. Первые сборники его стихов — «Пешеход» (1940), «Чиркут» (1946), «Юго-Восток» (1948) — явились весомым вкладом в революционное движение Бенгалии. За ними последовали сборники: «Цветам — цвести» (1957), «Где бы я ни был» (1962), «Завтра — весна» (1967), «Люди добрые!» (1970), «Дети ушли в лес» (1972) и другие. Он поэт со своим голосом, меньше всего слепо следующий традициям старой индийской поэзии, хотя и сохраняющий в своих стихах ее аромат и ее ритмы.

В 1968 г. Ш. Мукерджи была присуждена премия Литературной академии Индии. В 1977 г. поэт удостоен международной литературной премии «Лотос». Ш. Мукерджи внимательно следит за лучшими произведениями мировой поэзии. Он перевел на бенгальский язык «Песню о Буревестнике» Горького, стихи Маяковского, Назыма Хикмета, Твардовского. Ш. Мукерджи является крупным литературным и общественным деятелем, заместителем генерального секретаря Ассоциации писателей стран Азии и Африки.

Чувство сопричастности с происходящим не только в родной Индии, но и на всем земном шаре присуще поэту-коммунисту Ш. Мукерджи. Даже как-то удивительно бывает в стихах Мукерджи читать строки, невыразимо близкие советской поэзии не только по образности, но и по существу.

…Не хочу, чтоб люди

называли меня поэтом,

до последнего мига

плечом к плечу

шагать с шагающими хочу.

А потом, присев на межу,

с трактором рядом перо свое положу.

«Вот и все! —

трактористу скажу. —

Я сделал, что мог,

дай огоньку, браток!»

(Перевод С. Северцева)

Ш. Мукерджи не только поэт. Он пробует перо и в жанре художественной прозы. В 1973 г. вышел в свет его первый роман «Голодовка»^[1], вслед за ним в 1976 г. — повесть «Куда ведут дороги…», предлагаемая читателю.

Действие повести происходит в вагоне поезда Калькутта — Дели. Упендронатх Моджумдар, бенгальский коммунист, едет в Дели, чтобы затем вылететь в СССР на лечение. Человек скромный, почти всю жизнь проработавший в провинции, Упендронатх Моджумдар чрезвычайно взволнован предстоящей поездкой, встречей со страной, на которую обращены все его помыслы. В этом же вагоне едут молодожены Шоходеб и Татия. Шоходеб — представитель молодого поколения экстремистов; в отличие от Упендронатха он не питает теплых чувств к СССР, но преклоняется перед Китаем, нередко критикует советскую страну, принимая на веру измышления западной прессы. Работая переводчиком на радиостанции «Немецкая волна» в Кёльне, он невольно участвует в антисоветской пропаганде, хотя временами его грызет червь сомнения из-за немалой мзды, получаемой за услуги. Знакомство с Упендронатхом Моджумдаром оказало решающее влияние на духовную эволюцию Шоходеба. Простота, искренность и душевное благородство старого коммуниста сразу расположили к нему и Шоходеба, и его жену Татию. Упендронатх Моджумдар, человек глубоко и органично связанный с индийской «почвой», оказывает (сам того, может быть, не осознавая) сильнейшее психологическое воздействие на Шоходеба и Татию, подводя их к пониманию нерасторжимости с родной землей. Сила старого коммуниста — в деятельной любви к людям. «Мы стоим на берегу и рассчитываем, прикидываем, а он давно уже прыгнул в воду, не задумываясь, выплывет или потонет», — говорит о нем Шоходеб.

Ночью, в дороге, Упендронатх умирает. Люди, пришедшие на вокзал встретить его, видят, как выносят из поезда мертвое тело. Шоходеб и Татия принимают решение: они не полетят в Кёльн, а вернутся домой. И Шоходеб и Татия полны желания работать на благо своей страны, своего народа.

В повести «Куда ведут дороги…» Ш. Мукерджи продолжает тему, затронутую им в романе «Голодовка», — о человеческих качествах индийских коммунистов, об их неразрывной связи со страной и народом. Именно им, индийским коммунистам, посвятил автор строки:

В свинцовое небо гневно глядим:

будет упорною черная буря,

но наши сердца —

упорней.

Грудью порывы грозы отразим —

глубже в колючие комья вонзим

непокорные корни.

(Перевод С. Северцева)

А. Софронов

Поезд Калькутта — Дели, как и большинство поездов дальнего следования, отправлялся с вокзала Хаура вечером. На вокзал Упен-бабу^[2] ехал в автомобиле. Подумать только — в автомобиле! И не в каком-нибудь такси, а в собственном «амбассадоре»! То есть, конечно, не в своем собственном, а в «амбассадоре» Гхоток-бабу. Когда-то они вместе сидели в Хизли^[3], по старой памяти Гхоток-бабу и прислал машину.

Гхоток-бабу теперь важная персона — владелец склада пиломатериалов и роскошного мебельного магазина. А недавно он начал еще одно большое дело — строительство речных судов. Так что свободного времени у него нет. Даже на охоту, которую он так любит, Гхоток-бабу выбраться некогда. А не то бы он, наверное, сам приехал проводить старого товарища.

Впрочем, Упен-бабу не думал об этом. Откинувшись на мягком сиденье, он почтительно рассматривал шофера, одетого в форменную куртку. Время от времени Упен-бабу бросал взгляд и на свою — только что надетую — одежду: дхоти^[4] и панджаби^[5]. Такой красивой и ладной одежды на нем еще никогда не было, он как будто стал совсем другим человеком. И стоило какому-то зазевавшемуся рикше загородить дорогу машине, как Упен-бабу неожиданно для самого себя вспылил и крикнул: «Эй, истьюпид!^[6]» Правда, он тут же опомнился и взял себя в руки.

Час тому назад такой же самый рикша вез Упен-бабу со всем его багажом от дома зятя до здания, где находится комитет партии. Зять живет в переулке Банка Рая, так что ехать было недалеко. А весь его багаж — одолженный чемодан и сумка на длинном ремне с названием какой-то авиакомпании. Упен-бабу купил эту сумку на толкучке, на углу Хэррисон-роуд.

Люди опытные, не раз бывавшие за границей надавали ему кучу советов: что надо с собой взять да как там себя вести и так далее. Но Упен-бабу не такой уж простак, каким может показаться с первого взгляда. Он очень даже себе на уме. Вежливо улыбаясь, он лишь прикидывался, что выслушивает и принимает все советы, а большую часть пропускал мимо ушей. Кроме того, ему совсем не нравилось, что товарищи говорили «за границу» да «за границей»… Какая же это заграница? По сути дела, своя, родная страна. Даже как-то странно, что нужен заграничный паспорт и въездная виза. Конечно, далековато туда добираться. И еще: тут тепло, а там холодно. Да у тамошних людей кожа посветлее. Вот и вся разница. А в остальном там — такие же товарищи. Разве не так?

Чемодан оказался тяжеловат. Впрочем, ничего — нести можно. Правда, в здании комитета лестница крутая, и, пока Упен-бабу взбирался по ней с чемоданом и с сумкой через плечо, у него перехватило дыхание. Гхоток-бабу сказал по телефону, что машина подъедет к комитету ровно в шесть. У Упен-бабу язык не повернулся попросить, чтоб машину прислали к дому зятя, в переулок Банка Рая. Довольно и того, что его довезут до вокзала. К тому же Упен-бабу прекрасно понимал, что Гхоток-бабу старается не ради него лично. Гхоток-бабу хочет показать, как он уважает партию. Что же, так и должно быть. Тут дело не в личностях. Да и что за личность Упен-бабу! Не эм-пи^[7], не эм-эл-эй^[8], добро бы еще он был каким-нибудь высокопоставленным и важным руководителем. А то рядовой член партии. Да еще провинциал.

Как только, тяжело дыша, Упен-бабу взобрался по лестнице, к нему с охами и ахами подскочили два молодых человека. Он и прежде встречал их в комитете несколько раз, но по именам не знал.

— Ах, Упен-да^[9]! Зачем же вы сами тащили такой тяжелый чемодан?! Поднялись бы налегке да послали бы нас за ним!

Один из молодых людей подхватил чемодан Упен-бабу, а другой почтительно усадил его на скамейку. Потом тот, первый, крикнул кому-то, чтобы принесли горячего чаю.

Упен-бабу был приятно удивлен тем, как обошлись с ним эти молодые люди. А ведь теперешних молодых-то принято обычно ругать! И старших они, дескать, не уважают — если на упавшего старика наткнутся, то и не взглянут, мимо пройдут; и думают они, дескать, лишь о том, как помоднее нарядиться; и к спиртному пристрастие питают — чего только не говорят о нынешней молодежи!

Вдруг Упен-бабу с ужасом заметил, что на обоих молодых людях были териленовые брюки. Но все же всерьез разозлиться не смог. Только про себя подумал: так одеваться не пристало. Если уж ты революционер, то зачем выряжаться франтом. Хотя, конечно, выглядят териленовые брюки красиво. Но в пору его юности все было по-другому. Правда, то было во времена англичан.

Выпив чай, Упен-бабу собрался было достать деньги, но молодые люди снова подскочили к нему.

— Ах, что вы, Упен-да! Не беспокойтесь, Упен-да!

И тут он увидел, что у обоих во рту — дымящиеся сигареты. Упен-бабу поспешно опустил глаза. И снова про себя подумал: не следовало бы им курить. Нехорошо, товарищи, дымить в присутствии старших. Но сразу же его одолело сомнение, можно ли товарищей по партии делить на старших и младших. Кроме того, непохоже было, чтобы молодые люди своими сигаретами хотели оскорбить его, Упен-бабу. Да и с чего бы им его оскорблять? Ведь как бы там ни было, а все они — члены одной партии.

Из своего кабинета появился секретарь. Увидев Упен-бабу, он сразу увел его к себе.

После освобождения из тюрьмы Упен-бабу тридцать три года вел партийную работу в глубинке, на чайных плантациях. В Калькутту наведывался редко. Во-первых, это требовало денег. А кроме того, в огромном городе он чувствовал себя как рыба, выброшенная из воды.

И еще была одна причина. Но никому и никогда он не осмелился бы о ней сказать. Причина эта заключалась в самих калькуттских товарищах. За те считанные разы, что ему случалось бывать в калькуттском партийном комитете, у него создалось впечатление, что каждый здесь занят лишь своими делами — и не столько даже своими делами, сколько просто самим собой. Не чувствовалось между ними настоящей товарищеской спайки.

Но сегодня секретарь отнесся к нему как к очень близкому человеку. В душе Упен-бабу зашевелилось было какое-то сомнение, однако вмиг исчезло, потому что он сразу же стал укорять себя за это. Погруженный в свои мысли, Упен-бабу машинально подвинул к себе стул — даже не услышав скрипа ножек по полу — и столь же машинально сел на него.

— Ну как, Упен-да, все, что нужно, с собой взяли? Приедете — и прямо в больницу. А уж после находитесь и насмотритесь. — И, понизив голос: — Упен-да, разве так можно?! Тяжеленный чемодан сами втащили на третий этаж! — Потом опять громко: — А вообще-то вам надо было бы ехать на вокзал прямо из дома. С вашим здоровьем…

— Дело в том… То есть мы договорились, что Гхоток-бабу пришлет машину сюда. Поэтому…

— А почему он не мог прислать машину к вашему дому?

— Я сказал ему, что хочу заглянуть в комитет на минутку — попрощаться со всеми перед отъездом…

— Вот-вот! А этот хитрец и воспользовался. Свою выгоду не упустит. Лишний раз подольститься захотел — положить цветочки к стопам партии. А вдруг когда-нибудь и окупится…

С улицы донесся автомобильный гудок.

Упен-бабу встал.

— На вокзале о вас позаботится Онукуль. Даст вам билет и посадит в поезд.

Такого с ним еще не бывало. Пока спускались по лестнице, на глаза Упен-бабу навернулись слезы. Два молодых человека не дали ему нести даже сумку.

Партия больше, чем семья, ближе, чем семья. Он говорил это много раз в своей жизни многим разным людям, потому что считал, что так должно быть.

Но сегодня он сам прочувствовал это до глубины души, и все струны его существа словно запели от радости.