Читаем Крутой лед онлайн бесплатно

Ударивший со стены пика Маяковского камнепад, огласил цирк ледника недовольным рокотом сталкивающихся каменных глыб. Минуту, тянувшуюся бесконечно, я ошалело вертел головой, пытаясь определить откуда надвигается опасность, и внезапно увидел вылетающие из-за моренного вала в пятидесяти метрах от меня камни. Отсюда они казались озорными мячиками, весело скачущими наперегонки друг с другом. Неожиданно три или четыре из них изменили траекторию, и помчались в направлении рюкзака, оставленного мной у края морены. Я затаил дыхание. Камни, чудом миновав рюкзак, врезались в морену метрах в восьми от меня. Во все стороны брызнули осколки гранита, раздался грохот, поднялся столб пыли и пронзительно запахло паленым. В наступившей затем резкой тишине слышался лишь шорох уносящихся дальше по леднику “камешков”. Затем все вокруг успокоилось, и я принялся за прерванный завтрак.

После двух лет тесного общения с горами я привык к такого рода инцидентам. От них никуда не деться, как на войне невозможно быть полностью застрахованным от шальной пули или снаряда. И так же как на войне, человек меньше нервничает из-за подобных пустяков, потому что его чувства не способны выдержать многократную нагрузку безболезненно, и чтобы защитить себя мозг перестает реагировать на такие происшествия. Не отойди я минуту назад из тени горы на освещенное место, камни могли задеть и меня, а так я уже через пару минут забыл об обвале, целиком занятый собственными мыслями и огрызком яблока...

Разочарование и пустота подкрались незаметно. Это лето тысяча девятьсот девяносто третьего года прошло, пролетело вихрем лиц и событий, а, пролетев, оставило какое-то сложное чувство собственной никчемности. Лето выдалось дождливым. В этот год молодая команда ЦСКА Казахстана упрямо рвалась на пик Мраморная Стена, “шеститысячная” макушка которого словно шутя отбила в феврале две зимние атаки. После первой со склона горы пришлось спускать тело умершего от воспаления легких Сергея Белуса. Летом было проще. Я принимал участие в третьем, летнем штурме, и двадцать девятого июля наша группа стояла на вершине, любуясь панорамой затянутых клочьями облаков гор. Это было в день моего рождения, мне исполнилось тогда двадцать лет и Мраморная Стена стала моей первой высотной вершиной. Потом в августе я два раза был на Хан-Тенгри.

Именно после “Хана” я почувствовал разлад с жизнью. Для меня и так самым больным вопросом было будущее, которое маячило где-то впереди, не суля ничего хорошего, накатываясь на меня своим неумолимым рокотом. А теперь, когда лето закончилось, оказалось, что необходимо заново готовиться к борьбе со своими слабостями и страхами. До этого я карабкался все выше и выше по лестнице эмоциональных переживаний, безудержно наслаждаясь всем, что мне дарили горы, и второе восхождение на Хан-Тенгри явилось кульминацией всего. Дальше было некуда.

Привыкший к самоистязанию, я очутился в покое и бездействии, не зная, как их использовать. Я видел вокруг людей, занятых нужными делами, уверенных в себе и своих поступках. Они, казалось, не знают сомнений. Может быть это происходило оттого, что им не с чем было сравнивать. Я не знал. Я чувствовал только опустошенность и отчуждение от всего мира. И я не пытаюсь этим оправдаться, - да и зачем! - лишь хочу обрисовать свое душевное состояние, которое тогда граничило с отчаянием. И, похоже, именно с отчаяния я решил прибегнуть к некоей встряске самого себя.

Я и раньше ходил на горные маршруты в одиночку, “соло”, как говорят сами альпинисты. Это питало мое самолюбие, создавало иллюзию высокого класса моей техники, и, конечно же, давало ощущение свободы. Борьба с вершиной один на один, “fase to fase”, зачаровывает сама по своей сути. И не зря западные “профи” оценивают сольный альпинизм как крайнее проявление горовосхождений вообще. Погоня за крайностью завлекает словно наркотик, давая лишь кратковременное удовлетворение, и я, утомленный борьбой с самим собою, хотел отрешиться от надоевшей суеты городской жизни...

Снизу послышались голоса, и из-за перегиба ледового поля показались фигуры людей. То были мои друзья по альпинистской секции Центрального Спортивного Клуба Армии Республики Казахстан, идущие на восхождение на пик Маяковского. Чтобы дорога казалась веселей и короче, из нашего домика на метеостанции Туюк-Су я вышел вместе с ними, тем более что нам было по пути. Только пик Маяковского расположен немного ближе к Туюк-Су чем пик Орджоникидзе, и здесь наши пути расходились в разные стороны. Ребятам предстояло карабкаться влево по широкому осыпному кулуару на северный гребень горы, к началу маршрута на “Маяк”. Их четверка являла собой совершенно неординарный сплав силы, опыта и беспечности - это были два молодых брата Саня и Лешка Быковы, которых вальяжно вели на гору корифейски настроенные Андрей Барбашинов и Андрей Молотов. Черт меня побери, если я когда-либо забуду умиротворенные улыбки этих двоих обормотов, которые имеют несчастье состоять в моих друзьях, когда они чинно и степенно выступали один впереди, а другой в хвосте ведомой ими небольшой тактической колонны. С Молотовым мы в этом году вместе поднимались на Хан-Тенгри.

Я отшвырнул огрызок яблока в сторону и встал. Достав из рюкзака кошки, неторопливо нацепил их на ботинки, и постучал ногой о камень. Кошки не звенели, значит держались хорошо. Мне вдруг до безумия захотелось не идти никуда одному. Мой перевал устрашающей ледовой стеной заслонял полнеба и восходящее солнце. Все мои страхи внезапно обернулись против меня, и все мои усилия оказались блефом, стоило мне только осознать, что именно мне предстоит. Перевал упирался в голубую бесконечность небесного купола, и я почти физически ощущал холодную злобу, исходящую от него.

Ясные веселые голоса заставили меня стряхнуть нахлынувшее оцепенение. Ребята подходили, освещенные лучами солнца, уверенные в себе, непобедимые, и мне стало стыдно за свою нерешительность. То самое честолюбие, которое заставляло меня чувствовать себя слабым и одиноким, на сей раз лишь подтолкнуло меня, и не дожидаясь друзей, боясь спугнуть это слабое ощущение предстоящей удачи, я быстро вскинул рюкзак на спину, и зашагал прочь.

Южнее огромной, похожей на Ушбу в миниатюре, башни пика Маяковского гребень, отходящий от его вершины, из-за своей своеобразной ступенчатой формы получил очень меткое название "Тельняшка". На этих ступенях лежит снег, и поэтому весь склон гребня кажется располосованным черными и белыми горизонтальными полосами. Чуть правее “Тельняшки” в гребне между двумя большими жандармами находится узкая, едва заметная седловинка, на которую выводит некрутой ледовый кулуар. В начале лета, когда на льду еще держался снег, мы с Молотовым и Володей Фроловым по пути под юго-восточную стену “Маяка” пролезли этот кулуар и спустились на другую сторону перевала. В тот раз мы легко протоптали ступени в довольно прочном фирне, однако сейчас такой номер пройти не мог. За лето снег в кулуаре стаял, обнажив прочный гладкий панцирь льда, поскользнувшись на котором альпинист не имел никаких шансов на спасение, хотя глубина падения была не очень большой. Плохо было то, что где-то в ста метрах от перевала кулуар поворачивал чуть влево, нависая над крутой скальной ступенью, свободный полет с которой составлял около пятидесяти метров, что, согласитесь, вполне достаточно для героического финала.

Перебравшись через узкий бергшрунд в нижней части склона, я быстро набрал высоту по ровной поверхности льда. Тренированные ноги легко выдерживали нагрузку, возникавшую при ходьбе на передних зубьях кошек, и упруго пружиня, несли меня вверх. Отчаяние, чуть было не овладевшее мною на леднике, сменилось холодной трезвой ясностью мысли. Все чувства обострились до предела, и, казалось, весь мир замкнулся в кольце моей воли. Было прохладно, изредка легкими порывами снизу налетал ветерок. Надо мной ярким рассветным золотом пламенели бастионы пика Маяковского, и я отчетливо видел, как по залитой солнцем горловине кулуара по осыпям карабкались четверо моих товарищей, медленно и упорно поднимавшиеся к перевалу. Их руководитель, Андрей Барбашинов, долго стоял и глядел в мою сторону, а затем крикнул, что на гребне пика Орджоникидзе висят карнизы. Звук его голоса легко долетел до меня, и рассыпался слабым эхом по ребрам темных скал. Я усмехнулся, и поднял руку в ответ, показывая, что понял его. Мне не было дела до карнизов, - то, что мне предстояло ниже было гораздо сложнее и опасней, а я и так очень страшился предстоящего маршрута.

Часам к одиннадцати я вылез на перевал. Здесь гулял ветер, завывая между жандармами, и на меня яростно брызнуло своим светом солнце. На седловине гладким зеркалом отражало небо крохотное озерко. Мир был свеж и нереален. Ребята, поднимавшиеся по кулуару, скрылись за массивом “Маяка”. Я мысленно пожелал им удачи, и постарался забыть, - у нас были разные цели, и нужно было думать только о себе, сжатом тисками одиночества. Когда они вылезут на свою вершину, то непременно увидят меня.

Вниз уводил узкий скальный кулуар, покрытый в нижней части льдом. Я приспустился немного по мелкой осыпи, а затем, перебросив веревку через скальный выступ, скатился по льду до конца скал, где кулуар выходит на ледник. Там я смаркировал веревку, и почти бегом помчался вниз по мягкому снегу, легшему на ледник Восточный Орджоникидзе дня три назад.

Давно миновало то время, когда я, преодолевая свой страх, делал первые шаги в альпинизме. Порою мне кажется удивительным то, что я остался жив, хотя - можно сказать - я сделал все, чтобы этого не случилось, и уже много раз должен был погибнуть, ошибившись где-нибудь в самом простом месте. Возможно, что после, вспоминая это восхождение, я буду точно так же поражаться своей удаче и счастливой звезде, и с недоумением спрашивать себя, откуда во мне хватило нахальства отважиться на такую дерзость. Когда я совершил свое первое одиночное восхождение (небольшой скальный пик в горной системе Кодарского хребта), я шагнул в недоступный раньше мир, в котором риск - твой обычный, набивший оскомину спутник и собеседник, и где каждая мысль, каждое действие совершаются только в первый и последний раз. Потому что все, что с тобой происходит - бесповоротно. И с годами я все отчетливей с болью понимаю, что так будет всегда. До восхождения и первое время после него, когда в голове еще бродит пьянящий ветер азарта, все эти страхи кажутся несущественными, но, отдаляясь во времени на трезвый суд опыта, они лишь отчетливей и больнее выпячиваются, стараясь подчас вывернуться наизнанку. И тогда у меня остается лишь чекушка водки, да гитара в руках, которой единственной я могу отдать свою пошлую тоску.

Я жив потому, что боюсь смерти. Боюсь до безумия - и вообще, я жуткий трус. Именно страх, жгучим импульсом подпирающий сердце, не дает мне допустить малейшую ошибку, за которую придется дорого расплачиваться. Он давит на меня, придает силы для борьбы, и все время контролирует мои поступки. Не ошибись, парень, - шепчет он - проверь все еще раз, удостоверься, что крюк вбит надежно, что зацеп, за который ты взялся рукой, прочен, помни о том куда тебе падать, помни, помни... Когда я только-только начинал свой путь в горы, мне казалось, что это - позорная болезнь, нечто вроде дизентерии или еще чего похуже, то, что необходимо из себя изживать. Со временем я, однако, постепенно изменил свое мнение в другую сторону, и уже не трачу столь необходимые на маршруте силы в борьбе со своей слабостью. Потому что эта слабость оборачивается и моей силой, важно только уметь правильно ее использовать. К примеру, именно из-за боязни срыва я до сих пор неважнецки лазаю по скалам, и, похоже, это останется со мной навсегда. Но в сольном альпинизме, где малейший срыв приводит к трагическим последствиям, без этой боязни невозможен ни один шаг.

Хотя не исключено, что я ошибаюсь.

Вскоре я спустился на ровную широкую поверхность ледника, а, оказавшись напротив центра Северной стены пика Орджоникидзе, скинул с плеч рюкзак, и уселся спокойно рассмотреть и обдумать дальнейший путь. Меня отделяло от подножия стены около километра. За моей спиной неприступной твердыней дыбилась гранитная мощь скальных отвесов пика Маяковского. Где-то на нем высоко в небе по северному гребню сейчас карабкаются четверо моих друзей. Для них восхождение уже идет полным ходом, а я еще даже не начинал, да и не уверен, что начну. Взгляд мой отыскал на стене “Маяка” наш летний маршрут, красивый и логичный. Отсюда перспектива слегка искажалась, и казалось, что некоторые участки стены - нависающие, чего на самом деле не было. Восемь веревок интересной скалы, что я пролез первым, придавали уверенность в своих силах, и нечто вроде гордости шевельнулось во мне от созерцания пройденной вертикали. А затем мой взор скользнул на Северную стену “Орджо”, и вся радость разом померкла. Стена высилась передо мной литым срезом жуткого в своей крутизне льда, и где-то бесконечно высоко ее гребень цеплял первые легкие облака, наплывавшие с юго-запада.