Читаем Красный вереск онлайн бесплатно

Утро выдалось солнечным и безветренным. Было холодно, и над людьми, собравшимися в крепостном дворе, взлетали облачка пара.

Тишина царила здесь. Слёзы и просьбы, если и были, остались дома. Даже маленькие дети вели себя тихо и незаметно.

В главных дверях башни стоял, держа в руке зачехлённый стяг племени, старый князь Крук. Плечом к плечу с ним замер Гоймир Лискович, его внук, водитель молодёжи Рысей. Крук смотрел прямо перед собой, но у тех, кто встречался с ним взглядом, создавалось впечатление, что старик ничего не видит.

Прямо перед башней, в центре двора, застыли квадратом двести парней 13–16 вёсен — цвет и будущее племени. На каждом — плащ. У каждого — оружие и крошно. Многие в кольчугах и шлемах.

Олег Марычев стоял вместе со всеми…

…Вот и пришёл час — оправдывать хлеб-соль!

Уже тихо завыла с некрасивым лицом и бросилась опрометью прочь Бранка. Уже с полчаса Олег слонялся по своей комнате-горнице, хватаясь то за одно, то за другое. Уже шумел весь город. А за ним все ещё не шли, и только эта мысль билась в мозгу, пульсировала:

ВОТ И ПРИШЁЛ ЧАС — ОПРАВДЫВАТЬ ХЛЕБ-СОЛЬ!

Нельзя сказать, что эта мысль Олега воодушевила и в нём запели боевые трубы. Нельзя сказать, что его охватила гордость, смешанная с желанием бежать в ближайший военкомат (с радостью побежал бы — только дорогу укажите!!!) и записываться в народное ополчение. Скорее уж Олег испытывал сосущий, дурнотный, обречённый ужас. Обречённый — потому что отлично себя знал. И знал, что сделает этот шаг. Не сможет не сделать, просто не сможет. Но в то же время он обладал достаточно развитым воображением, чтобы представить себе возможные последствия этого шага. Сейчас ему больше, чем когда бы то ни было, хотелось домой, где никто не потребует от четырнадцатилетнего подростка пойти и погибнуть на войне. Правда, и здесь пока никто не требует вроде бы — и мысль о том, что его могут списать, как гостя вырастала до размеров, превосходивших страх, заставляла хвататься за оружие…

Йерикке, который вошёл в горницу, Олег чуть не бросился на шею. Рыжий горец был зол, деловит и быстр.

— Собирайся, — сказал он, поглядывая в окно, — уезжаешь сейчас же. Два надёжных человека тебя проводят. Бранку, если уговоришь — бери с собой.

На миг вспыхнула в Олеге сумасшедшая радость — вот всё и разрешилось! Само! Можно сделать печальное лицо — и прочь, прочь, прочь от надвигающегося. Мол, так уж приходится, не моя воля… И Бранку…

«Бери с собой», он сказал?!

Значит — всё. Совсем всё.

— Автомат только оставь, — Йерикка посмотрел на Олега. — И к нему всё. Наган не прошу, и… меч тоже.

Вот сейчас он кивнёт. Надо кивнуть, надо…

…А совесть — это просто голоса мёртвых…

…А Бранку он просто любит…

…А книжка со стихами деда — на столе…

…А кто-то говорит его голосом:

— Нет, Эрик, не уеду я никуда.

— Уедешь, — ровно ответил Йерикка. И Олег, вернувшись сам в себя, весело и зло предложил:

— Связать попробуешь? Давай. Меня свяжут, тебе — лечиться. Долго. Лучше уж вместе пойдём.

Йерикка отшатнулся, глаза ожили удивлением — и Олега хлестнула обида.

Удивился? он мог думать, что Олег поступит иначе?!

— Уезжай, Олег, — почти прошептал Йерикка. — Хватит играть. Это не книжка. Это не басня. Это — не твоя планета.

Горло перехватило. Но голос — спокойный.

— Ещё скажи, что и племя не моё.

Йерикка молчал. Нечего ему было сказать.

— Так, — добил его Олег. — Значит, всё-таки моё? Ой, спасибо. И кто я тогда получаюсь, если сам уйду? Нет, ты не молчи, ты скажи, скажи!

— Исторг, — неохотно отвечает Йерикка.

— Или изверг, как у нас говорили, — усмехнулся Олег. — Хорошую ты мне кликуху хочешь навесить.

— Тебе нельзя, — умоляюще сказал Йерикка. — Да пойми же ты — тебе вдвойне нельзя! Мары только и ждут случая, чтоб тебя забрать — с наколкой, да с оружием мертвеца!..

…Ух, кайф! Класс, когда можно поорать вовсю!

— А пошёл ты со своими игрушками!!! — рявкнул Олег так, что Йерикка открыл рот. И, переведя дух, продолжал: — Не пойду никуда. Только с вами, а с вами — хоть на Кощея, — а потом добавил впервые в жизни, без патетики, как должное: — Я русский, Эрик. Русский, а мы своих не бросаем.

Сказал — и слегка удивился этим странным киношным словам, дико прозвучавшим в его исполнении на исходе делового, деловитого XX века.

Или, может, не на исходе века, а в самый разгар Беды? И в этом было всё дело?

Олег не знал. Он просто сказал, что сказал. И — совсем успокоился. Йерикка успокоился тоже. Лишь покачал головой и, вздохнув, улыбнулся:

— Что же, по крайней мере, мы все увидим кое-что необычное.

Он не объяснил, что. Но Йерикка с его юмором, на который наложило отпечаток долгое проживание на юге (тут, в горах, не знали такого выражения, а вот на Земле такой юмор назвали бы «чёрным») вполне мог иметь в виду под «необычным» просто Белую Девку.

Или, по-простому — Смерть.

…Тихо-тихо было вокруг, а старый князь всё стоял неподвижно, пока Гоймир, немного повернув к нему голову, не сказал что-то. И тогда сильный, но хриплый голос старого вождя зазвучал над площадью:

— Вот скоро тридцать вёсен, как стал я над племенем. Вот и те по вас среди, кто вживе помнят, как княжевали меня. Видит вся Верья моё слово — по чести старался я быть праведным князем. Ответьте, люди Рыси — сошло ли то у меня?

Громкое «хвала!» прокатилось по толпе — и снова установилась тишина. Крук чуть склонил голову — он услышал то, на что надеялся.

— Не было от меня обиды никому ни словом, ни делом. Я — князь племени Рыси Крук! — глаза старика сверкнули. — Я — БЫЛ князем племени. Но слово наших законов есть: князь тот, за чьим шлемом на бой идут. И не быть князем тому, кто шлем снимет, родичей на битву услав. То ли наш закон? — на этот раз ответом ему было молчание, и князь подтвердил сам: — То и есть. Так вот оно: всей Верье в сведомцах быть, что отдаю я стяг племенной внуку моему, сыну сына старшего — Гоймиру. А внука своего, кровь свою — вот отдаю племени — и тому тоже да быть Верье в сведомцах!

Повернувшись, старик на вытянутых руках протянул выглаженное до стеклянного блеска, стиснутое бронзовыми и золотыми кольцами древко внуку. Гоймир сорвал плотный льняной чехол и — широко взмахнул стягом, с громом разворачивая сине-алое полотнище, на котором скалилась золотая голова рыси.

Это значило одно — племя выступает в поход. Развёрнутый боевой стяг в руках князя. Нового князя.

— То наш князь — по крови и закону Рода! — и старый Крук встал на колено перед внуком. Постоял несколько мгновений и, неожиданно легко поднявшись, вновь повернулся к людям: — Все уж прознали, на какое дело собрались мы тут. Наши боги не востребуют смерти за себя, не в радость им кровь младших братьев. Но каждый человек про себя может решить жизнь отдать за богов. За дома. За родичей. За всю Верью, за всех, бывших прежде — и всех, кто вослед грядёт! Коли сошлись вы — так стало, решили умереть за племя. Умереть — неладное слово на бой для воина. Но и лжа до боя ни к чему. Будет вас малая сила против великой. Кому Среча объятья откроет, кому Несреча — не ведаю. Ведаю лишь — то сами вы избрали. Пусть так. Одно — помыслите напоследок. И коль кто сойдёт на сторону — так пусть и станет. Не будет ему поношения — не под всякие плечи грузно, что вас дожидается. А что будет без срама думы переменившему — в том клянусь. Вот слово.

— Вот слово, — эхом повторил Гоймир.

Олег почувствовал, как ноги его напряглись… и остался стоять. Потому что поступить по-другому значило нагадить в доме, где тебя приняли, как своего, да ещё и уйти, гордо задрав нос.

Слева от Олега раздался жуткий серый шорох и, скосив глаза, мальчишка увидел, как Йерикка тянет из ножен меч, по лезвию которого текут, текут густые, тяжёлые блики…

…Двести мечей, со свистом черкнув холодный воздух, мерцающей щетиной встали над головами ребят, замерших в строю молча, с суровыми лицами.

— Так, — кивнул Крук. Похоже, не ждал он ничего другого… — Да, малая вас сила. Но за вас — эти горы. За вас — это небо. За вас — вереск и сосны, камни и воды. И то сила великая! Ввек не собрать такую врагам! А за вами — братья и сёстры, матери и деды. И на вас смотрят боги и навьи. Малая вас сила — да сразитесь вы за многое. А у врагов за душой стали одно дары Чернобожьи: ненависть со злобой. Горько мне за вас — и гордо вами, дети мои. Миг настал кромешный — в долг у родной земли взятое с лихвой вернуть. Ране, чем должно, настал, и беда то. Но мыслю я — вернёте вы долине хуже, чем отцы и старшие братья ваши вернули зимним сроком… Не думайте о врагах поперёд вас. Думайте о том, что позади. А уж мы… ждать встанем… — голос старого Крука задрожал, он наклонил голову и отшагнул в сторону.

Вперёд шагнул Гоймир, твёрдо сжимавший в руках древко. Глаза водителя, ставшего князем, были обмётаны тёмным и сухо поблёскивали. И Олег не мог не признать, что выглядел Гоймир сейчас и впрямь как князь. Уперев древко в носок ноги, он заговорил в свой черёд:

— Драться в горы пойдём. Станется — умирать. Вот и забудет пусть всякий, кого кидает здесь. Пусть всякий помнит, что кидает. Окоём гляньте! — резким жестом свободной руки очертил он полукруг: — Вот место, до которого лишь с победой придём! Или не быть нам. здесь! Матери наши! Вернись кто из нас до победы —…прокляните того! Братья младшие? Сыщись кто из нас трусом — не найдите для него слова «брат»! Сёстры наши! Кто из нас бросит бой — одно пусть презренье будет от вас тому! Душу труса — Кощею без возврата! — он помолчал и уже негромко, но как-то очень слышно продолжал: — Братья мои. Часом вот каждый из вас глянет окоём ещё. И самое дорогое ему лицо приметит — всё ведь сошлись. Глянет в то лицо. Может, последний раз. И забудет, чтоб память бою не мешала. И не смеет забывать! — крикнул Гоймир. — То — чтоб не забыть, за что сразишься! Что Моранины объятья — миг. Любовь, память и честь вечны в Верье нашей. Гляньте окоём на тех, кто дорог…

Обернулись все. Сейчас каждый искал в толпе одно лицо. И видел только его. Встречались взгляды — и люди замирали…

…Представьте себе на секунду, каково это — знать, что можешь не идти — и идти всё равно. Любить — и отказаться от любви. Неистово, до слёз, хотеть жить — и добровольно жертвовать жизнью. В тринадцать. В пятнадцать. Когда ты ещё даже не начинал жить. Понимаете — даже не начинал! Когда тебе и вспомнить-то свою жизнь нечем!

А тебе говорят — отдай её. Ради слов — отдай. Просто — ради слов.

Можете себе это представить? А понять?

Те, кто сейчас готовился высаживаться на побережье Ан-Марья на закат от гор — едва ли могли. Поэтому в конечном счёте они были обречены на бесславную гибель. Но их было много, очень много — и это значило, что ребята, стоящие на площади, погибнут тоже.

За слова, без которых они не мыслили своей жизни.

ЛЮБОВЬ. ПАМЯТЬ. ЧЕСТЬ.

…В шаге от Бранки Олег почти столкнулся с Гостимиром, но тот лишь весело улыбнулся, махнул рукой и поспешил куда-то в сторону. А Бранка с улыбкой протянула руку навстречу мальчишке, который тоже улыбнулся и принял её ладонь обеими своими руками.

— Ты пришла проводить меня.

— Да… — кивнула Бранка.

— Правда?! — окончательно просиял Олег. Девушка покачала головой:

— Одно не веришь ещё — твоя я? — и она крепко поцеловала Олега в губы.

— Я видел тебя…но не поверил, что ты — ко мне, — Олег вздохнул: — Вот, видишь…Я ухожу, но не туда, куда мы думали. И всё равно — может быть совсем.

— Может статься, — спокойно ответила Бранка: — Так я стану ждать тебя, Вольг.

— А если я… — Олег помедлил и всё-таки не сказал этого слова: — Если я не вернусь?

— Может статься, — повторила Бранка: — Будет так — убью я себя. Тем часом, как уверюсь, что потухла твоя звёздочка.