Читаем Красный вагон онлайн бесплатно

Лука Бабкин и его брат Глеб жили в небольшом таежном поселке. Матери у Глеба и Луки уже давно не было, а отец их, лесной объездчик, погиб два года назад. Поехал зимой в тайгу, встретился там с медведем-шатуном и не вернулся... И остались мальчишки круглыми сиротами — только Глеб да Лука, только Лука да Глеб...

В лесной школе учились ребята из разных деревень — из Авдотьина, Проталин, Золотых Ключей. Своих мальчишек и девчонок тут было совсем мало: десятиклассница Зина-Зинуля, третьеклассник Колька Пухов и потом уже совсем мелкая мелкота. А настоящих товарищей, таких, чтобы дружить, тут не было.

И жилось Глебу, конечно, очень скучно.

Ни кино, ни цирка, ни трамваев.

Только высокие-превысокие сосны, только буреломы да никудышная, пересыхающая летом речка Зеленуха.

Еще месяц назад Глеб думал, что жизни этой в тайге скоро придет конец.

Лука закончит десятилетку, и они укатят в какой-нибудь большой, настоящий город.

Лучше всего, конечно, поехать в Севастополь или Одессу.

Там огромное синее море, там линкоры и быстрые, неуловимые, как молния, подводные лодки.

Там на корабле можно какой угодно подвиг совершить.

Да, там совсем не то, что в лесном поселке.

Какие в лесном поселке подвиги!

Если Лука не захочет в Севастополь или в Одессу, можно, пожалуй, укатить к тетке в чудесный город Никополь.

Моря в Никополе нет, но зато там есть река Днепр.

От Днепра к морю — рукой подать.

Сел на пароход и плыви куда хочешь — хоть в Одессу, хоть в Севастополь, хоть еще дальше...

В прошлом году они уже ездили в Никополь и всё там рассмотрели и разнюхали.

Во-первых, в Никополе был институт для Луки; во-вторых, там обучают на шлюпках будущих моряков, в-третьих...

Но что «в-третьих»! Так можно считать до тысячи, а то и больше.

Тетка в Никополе тоже была хорошая. Поищи в другом месте таких теток!

В первый же день они до отвала наелись украинского борща, а потом еще на закуску дали по целой миске вареников с вишнями.

Вареники Глебу очень понравились. Он съел миску, а потом еще полмиски, а потом еще два больших-пребольших.

Хо-хо, таких вареников никогда не забудешь!

Даже сейчас: закроешь глаза, пошевелишь языком и чувствуешь, как во рту растекается сладкий вишневый сок.

А Лука тогда добавки не попросил. Поел, вытер губы рушником с красными петухами по краям и сказал:

— У нас в Сибири тоже ягода куда как хороша...

Тетка обиделась, начала греметь посудой.

— Если наша не нравится, не надо. Сиди в своей Сибири вместе с медведями.

— Не в вишнях, тетя, дело. Зря обижаетесь.

Глеб еще тогда смекнул, что Лука хитрит и держит что-то себе на уме.

Теперь, когда уже пришло время собирать в путь-дорогу пожитки, Глеб решил проверить, что же такое надумал Лука.

Он сел к столу, взял чистую тетрадку и начал сочинять тетке письмо.

Когда Лука пришел с работы, Глеб показал ему конверт и сказал:

— Лука, я пошел на почту.

Раньше Глеб никогда не ходил на почту. Он думал, что Лука удивится и начнет расспрашивать, что он там и кому написал.

Но Лука спрашивать почему-то не стал.

— Иди, — сказал он, будто бы ничего такого и не случилось.

Глеб потоптался, покосил глазом на Луку и добавил:

— Это я тетке письмо написал.

— Очень хорошо. Совсем старуху забыли.

— Я ей про все написал, — упавшим голосом сказал Глеб.

Но даже и это не подействовало на Луку. Он открыл учебник и, не поднимая головы, сказал:

— Ну иди, иди, не мешай.

Хорошенькое дело — не мешай!

Глеб бросил письмо в почтовый ящик и, так как делать было больше нечего, пошел по поселку куда глаза глядят.

Теперь уже Глебу было совсем ясно — Лука хитрил, не хотел ехать ни в Одессу, ни в Севастополь, ни в чудесный город Никополь.

Конечно, Глеб мог бы не играть в кошки-мышки, а спросить прямо:

«Едем или не едем?»

Но тогда Лука мог бы ответить:

«Не поедем».

А Глеб боялся услышать это.

Но все-таки Глеб узнал всю правду.

И не от Луки, который был его родным братом, а совсем от постороннего человека.

Случилось это так.

Глеб шатался по поселку и вдруг услышал за плетнем в огороде Зины-Зинули тяжелые и горькие вздохи.

Вначале Глеб подумал, что вздыхает Зина-Зинуля или, может быть, даже ее отец Алушкин, но потом прислушался и понял, что это вовсе и не человек, а глупый и зловредный козел Алушкиных Филька.

Филька только по происхождению считался козлом. А так он был хуже самой вероломной собаки.

Говорили, будто Алушкин, который служил приемщиком в конторе «Заготкожживсырье», и в самом деле держал Фильку вместо собаки.

Козел не пропускал мимо ничего живого.

Шел он на противника не торопясь, ничем не выдавая своих коварных замыслов. И только по глазам Фильки — желтым, как застывшая сосновая смола, и по тому, как мелко вздрагивал черный общипанный хвостик, можно было догадаться, что в крови у него горит огонь сраженья.

Фильке уже давно хотели набить морду за его подлые штучки, но сделали это только вчера...

В «Заготкожживсырье» пришел сдавать шкурки охотник с Черной речки. Увидев жертву, Филька помотал головой, а потом подошел сзади, примерился рогами — и как наподдаст!

— А-а-а-а! — закричал охотник и тут же, как был, рухнул от страха и неожиданности на землю.

Потом уже, когда охотник пришел в себя, он так отходил Фильку сапогами, что тот едва не околел.

Поселковый фельдшер сделал охотнику прижигание йодом и сказал, что все заживет. Только купаться три дня запретил.

После этой истории охотник еще долго ходил возле дома Алушкина и клялся при свидетелях, что все равно изничтожит Фильку и сдаст его шкуру в «Заготкожживсырье».

Услышав страшные вздохи за плетнем, Глеб понял, что охотник все-таки не сдержал своего слова и шкура пока осталась на козле.

Глеб презирал и козла и самого Алушкина.

Это был вредный старик. Из-за него и Зине-Зинуле никакой жизни не было. «Этого нельзя. Того не трогай. Туда не ходи».

Даже в школу на вечера самодеятельности и то Зину-Зинулю под конвоем водили.

Если бы Глеб был на месте Луки, он бы уже сто раз насолил этому Алушкину!

Но Лука очень вежливо здоровался с Алушкиным и улыбался ему при встрече.

Глеб знал, где тут собака зарыта. Лука сох по Зине-Зинуле или, как говорили девчонки, был к ней не рав-но-ду-шен!

Глеб сам видел, как Лука провожал Зину-Зинулю под ручку. Если бы Лука был равнодушен, он бы не стал ходить с Зинулей под ручку. Это и дураку ясно.

Глеб думал про все это, слушал козлиные вздохи и даже не заметил, как отворилась дверь и на пороге появился Алушкин.

— Это кто еще такой? — строго спросил Алушкин и пошел с крыльца. — Опять козла пришли убивать?

— Хо-хо, разве это я его убивал?

Алушкин подошел поближе и узнал Глеба.

— Ага, это ты! — сказал он. — Ты мне, братец, как раз и нужен.

Глеб не чувствовал за собой вины, но все-таки отступил назад.

Уж очень злое было у Алушкина лицо. Худое, морщинистое, с длинной и узкой, как у козла Фильки, бородкой.

Сначала Глеб решил, что Алушкин вот-вот размахнется и треснет его в ухо.

Но козлиный собственник, как видно, драться пока не думал.

Он остановился и очень тихо, каким-то шипящим голосом сказал:

— Ты вот что... Ты передай своему брату: если не желает ехать в институт, пускай не едет. А другим морочить голову нечего, хоть он и комсомольский секретарь... Пускай прекратит, а то я ему все ноги поперебиваю. Понял?

Глеб отступал все дальше и дальше.

Когда опасность уже миновала, он круто повернулся и что было духу помчался прочь.

А издали неслось:

— Поперебива-а-ю... Поня-а-ал?..

Ночью у Глеба поднялся жар.

Он не знал, отчего это у него: от сильных переживаний или, может быть, оттого, что перекупался вечером в Зеленухе.

Он несколько раз вставал, дрожащей рукой черпал в темноте ковшом из ведерка колодезную воду. Но вода, которая на самом деле была холодной, казалась ему теплой и противной, как касторка.

Глеб провалялся в кровати три дня.

Два дня он болел по-настоящему, а третий — просто так, назло Луке.

Как раз в то время, когда Глеб болел «просто так», в школе был выпускной вечер.

Лука тоже ходил на этот вечер

Надел сапоги, вельветовую куртку с молнией и ушел.

А Глеб остался один.

Смотрел в открытое окно, слушал, как в школе играет радиола, и думал:

«Я тут лежу, а Лука там танцует. Разве настоящие братья так поступают?»

Лука возвратился скоро.

Глеб даже не стал спрашивать, почему Лука такой веселый и почему у него в глазах рыжие искры.

Он еще вчера все узнал.

Лука получил комсомольскую путевку, и теперь они, то есть Лука и Глеб, уже окончательно и бесповоротно едут на стройку.

Хо-хо, это только так говорится — «едут»! На самом же деле они никуда не едут, а просто-напросто остаются в Сибири. Где-то тут, совсем недалеко, за горой, которая называется Три Монаха, прокладывают железную дорогу. Вот туда-то их всех и отправляют — и этого сумасшедшего Луку, который, между прочим, получил в школе золотую медаль, и вообще всех десятиклассников.

А про тетку, про море и Никополь Лука даже и не вспомнил.

Как будто бы на свете ничего этого и не было — ни моря, ни кораблей, на которых можно совершать любые подвиги, ни тетки, ни Никополя, ни самого Глеба.

«Раз так, пускай будет так, — уныло решил Глеб. — Пускай Лука делает теперь с ним что хочет. Хоть в колодец выбрасывает. Ему теперь все равно».

А Лука, казалось, и не замечал такого настроения Глеба.

Пришел из школы, потрогал Глебову голову и сказал:

— А она у тебя, Глеб, уже не горячая.

Не горячая! Полежал бы сам три дня, тогда бы узнал!

Лука хотел еще что-то сказать, но Глеб отвернулся и жалобно, как это умеют делать только больные, простонал.

Лука долго мерил комнату шагами, а потом остановился возле кровати и сказал:

-— Я тебя, Глеб, не понимаю: что ты за человек?

Глеб не ответил.

— Не понимаю, — уже совсем раздраженно повторил Лука.— Дед у нас был рабочий. Отец — рабочий. Я тоже буду рабочим. А ты кем хочешь быть, говори.

Глеб молчал.

— Нет, я тебя спрашиваю, кем ты хочешь быть — капиталистом, помещиком, узурпатором?

Узурпатором! Если Лука хочет знать, так он сам узурпатор. Даже хуже!

Лука постоял еще немного возле Глеба и вышел, хлопнув дверью.

А Глеб лежал, хмурил брови и думал — правильно он поступил или неправильно? Конечно, правильно. Сам узурпатор, а на других сваливает!

В кровати можно лежать день, два, а три дня — это уже трудно. Тем более когда у тебя нет температуры и хочется есть.

А Глеб знал: на плитке, накрытый одеялом, стоял котелок с гречневой кашей и кусками жареного мяса.

Мясо Глеб очень любил.

Он прислушался к шагам за окном, быстро соскочил с кровати и припал к котелку, как медведь к березовой колоде с медом.

Тут-то у Глеба и произошла осечка.

Он так увлекся едой, что не заметил, как дверь отворилась и в комнату вошел Лука.

— Кашу поедаешь, капиталист? — спросил Лука.

От страха и неожиданности Глеб даже присел.

— Мы-ы-вы, — неопределенно промычал Глеб, торопливо прожевывая кашу.

— Вот тебе и «мы-вы»! Марш за водой, симулянт!

Гремя ведром, Глеб пошел к колодцу.

Когда он возвратился, Лука с засученными рукавами стоял возле корыта. На полу лежала куча грязного белья.

— Завтра выезжаем, — сказал Лука, выливая воду в корыто.

Утром Лука привел отца и мать третьеклассника Кольки Пухова.

У этих Пуховых прохудилась изба, и теперь они очень обрадовались, что Лука уезжает и отдает им почти даром хороший дом.

Лука продал не только дом, но и все, что в нем было: и кровати, и кастрюли, и медный умывальник, который они совсем недавно купили с Глебом в Иркутске.

«Продавай, продавай, — мрачно думал Глеб. — Можешь даже меня продать. Тебе это ничего не стоит».

А потом Лука ушел, а Глебу приказал сидеть дома и ждать команды.

Колька Пухов и его мать тоже остались.

Мать Кольки хозяйничала в избе и все время поглядывала на Глеба. Наверное, она боялась, что Глеб тут что-нибудь стянет или разобьет.

И от этого Глебу было еще тоскливее.

Нахально вел себя и Колька. Он нашел где-то большой ржавый гвоздь и заколотил его в стену.

Глеб жил в этом доме двенадцать лет и то никаких гвоздей не забивал.

Сначала Глеб хотел стукнуть этого дурака по затылку, но потом передумал. Раз он теперь тут хозяин, пускай забивает...

Подводы из леспромхоза, которых ждали с самого утра, прибыли только на закате дня.

Лука примчался в избу как угорелый и крикнул:

— Собирайся. Живо!

Но у Глеба было уже все готово. Он взял под мышку полотняный мешок с рубашками, трусами, коробкой цветных карандашей «Искусство» и поплелся за Лукой.

Возле ремонтных мастерских, там, где еще недавно работал Лука, стояли две телеги, суетились десятиклассники.

«Лошадей хороших и то пожалели!»— подумал Глеб, разглядывая двух низкорослых равнодушных меринков.

И лошади, белые, с множеством мелких бурых пятнышек на спине, и груды мешков и узлов на телегах — все это совсем не было похоже на проводы добровольцев, которые Глеб видел в кино.

Там по крайней мере играл оркестр, произносили речи ораторы, и каждому отъезжающему дарили балалайку или еще какой-нибудь другой подарок.

А тут и провожатых почти не было. Десятиклассники жили кто где: кто в Авдотьине, кто в Золотых Ключах, кто в Проталинах. И каждый, конечно, уже давно простился с домашними.

Не было здесь и директора школы, который поехал в этот день в Иркутск.

Вокруг нагруженных доверху телег озабоченно ходила завуч Таисия Андреевна. Она вытирала платочком заплаканные глаза и без конца повторяла:

— Вы ж там смотрите, дети, вы смотрите...

Все здесь показалось Глебу и очень знакомым и в то же время совсем не таким, как раньше.

Куда делись белые кружевные передники, пышные кокетливые банты и строгие, перетянутые блестящими ремнями гимнастерки?

Мальчишки и девчонки уже заранее купили в магазине спортивные куртки и шаровары и теперь стали похожи друг на друга, как чернильницы-непроливашки.

И только Димку Кучерова, которого называли в школе Лордом, можно было узнать за версту.

На Димке был светлый пиджак в крупную клетку, шикарные брюки галифе и коротенькие, с подвернутыми голенищами сапожки.

Высокий, горбоносый, с узенькой полоской белокурых усов и длинными, как у попа, волосами, он что-то рассказывал девчонкам и на глазах у Таисии Андреевны дымил папиросой.

А Зины-Зинули не было.

Ставни на ее окнах были закрыты. У калитки, мерцая желтыми ядовитыми глазами, стоял, как прежде, живой и невредимый козел Филька.

Распоряжался и командовал всем Лука.

Скорее всего, никто его и не назначал командиром.

Лука такой человек, что и сам себя назначит.

Ишь как распоряжается.

— Куда кладешь? Разве не видишь, что сюда нельзя класть!

Но вот, пожалуй, все готово.

Лука построил десятиклассников по четыре, придирчиво оглядел из-под своих широких темных бровей строй, подравнял и, будто бы в самом деле командир, растягивая слова, приказал:

— Ша-го-ом ма-а-рш!

В ту же минуту над колонной, будто костер, взлетело ввысь знамя. По бархатному полю, изгибаясь, побежали вышитые золотом слова:

«Ученикам десятого класса от райкома комсомола».

Сразу же за школой начался лес — густой, сумрачный и загадочный, как тайна.

Телеги покатили по узкой, заросшей травой просеке.

Строй изломался, рассыпался по тайге.

Идти становилось все труднее и труднее. Глеб хотел уже взобраться на телегу, но вспомнил Луку и тут же передумал.

Снова скажет: «Капиталист! Узурпатор!»

Смеркалось.

Натыкаясь в темноте на пеньки, несчастный «капиталист» молча и угрюмо шагал за телегой.