Читаем Красная сосна онлайн бесплатно

Юрий Коваль

КРАСНАЯ СОСНА

Тогда-то, в феврале, на набережной Ялты, в толпе, которая фланирует меж зимним зеленым морем и витринами магазинов, я увидел впервые этого человека.

В шляпе изумрудного фетра, в светлом пальто с норковым воротником, очень и очень низенького роста, в ботинках на высоких каблуках, он брел печально среди толпы, опустив очи в асфальт, а толпа вокруг него бурлила и завивалась. Особенно любопытные забегали спереди, чтоб осмотреть его, другие шли поодаль и глаз с него не спускали. Причиною такого любопытства была кукла, огромная, в полчеловека кукла, которую он влек за собою, обхватив за талию.

Кукла склоняла свою русую голову к нему на плечо, и он шептал ей что-то, не обращая на толпу никакого внимания.

Изредка маленький печальный господин останавливался у какого-нибудь лотка с бижутерией или у газетного киоска, разглядывал товары, советовался со своей спутницей и восклицал:

- Это совсем недорого!

Спутница во всем с ним соглашалась.

И он покупал что-нибудь для нее. Я сам видел, как он купил янтарное ожерелье, накинул ей на шею, покачал восторженно головой:

- Это вам к лицу!

Кукла сделана была хорошо. Я отметил про себя и русые волосы, и розовые щечки, цветастый плащ и ботики с розовыми бантами. Но слишком уж приглядываться казалось мне неудобным. Иногда стыдно глазеть вместе с толпою. Я прошел немного за человеком с куклой, стало мне за себя неловко, и я отстал.

В ту зиму каждый день ходил я на этюды. Удивлял цветущий в феврале миндаль, увлекали узкоголовые кипарисы, рассекающие море. Особенно полюбил я старый город с его белокаменными переулками и ржавыми отвесными стенами, укрепляющими и подпирающими горные склоны.

Как-то, Ьлиже к закату, я писал в старом городе сосну.

Начинающийся закат яростно мешал мне, бил в холст и в глаз. Мешали и прохожие, которые останавливались за спиной. Я старался не слушать шуток и замечаний, боролся с цветом и закатом, топтался и курил.

- Смотрите, Генриэтта Павловна, - послышалось за спиной, - красная сосна... Вам нравится?

Генриэтта Павловна, слава Богу, промолчала.

- А какое вообще-то вы любите дерево? Березу? Ну, Генриэтта Павловна, это - обычно. Березу любят все. Как только увидят березу, так и лезут к ней целоваться. Я терпеть не могу березу. А сосна - гордое дерево.

Я ненароком оглянулся. Это был он - господин с куклой. Они сидели позади меня на невысокой каменной стеночке, предохраняющей от падения с дороги в обрыв.

- Пишите, пишите, - замахал мне шляпой человек, прижимая к себе куклу. - Мы вам не помешаем. Посидим, посмотрим... Какой закат!

Кукла Генриэтта Павловна отчужденно глянула на мой этюд пластмассовыми глазками. На коленях у нее стояла сумка, набитая продуктами.

Я пытался писать дальше, но уже не получалось. Было неприятно, что какой-то сумасшедший сидит с куклою за спиной. Четко представилась неловкая композиция, составленная из четырех фигур: красная сосна на холсте - я печальный господин - и Генриэтта Павловна. Та сосна, основная - главная, живая сосна, которую я писал, в этой сцене участия не принимала. Она стояла, вечная и великая, поодаль и не протягивала к нам ветвей. Я помазал еще немного и стал складывать этюдник.

Оглянувшись, я не увидел господина с куклой. Закат раскачивался над морем, два военных корабля таранили закат, выпрыгивая с линии горизонта. На каменной стеночке, предохраняющей от падения с дороги в обрыв, стояла бутылка хереса. Нигде - ни по дороге вниз от сосны, ни вверх, к каменным стенам - не было видно человека с куклой. Я даже, грешник, заглянул со стеночки вниз - не свалились ли? Некоторое время постоял я, озираясь, и решил все-таки предохранить херес от падения в обрыв, сунул бутылку в сумку.

На другой день начался шторм, прошел снегопад. Волны хлестали через набережную, и пена морская подносила к витринам магазинов пробки от шампанского и водоросли.

Вечером я зашел в "Ореанду". Народу штормового в этот вечер собралось там немало, мест не было, и все волей-неволей замечали свободный столик, стоящий в уголке, за который официанты никого не сажали.

- Стол заказан, - поясняли они публике.

В какой-то момент официанты оживились. Через стеклянные двери я заметил в гардеробе некоторое столпотворение. Мелькнули русые волосы, и я узнал Генриэтту Павловну. С нее, кажется, снимали пальнто'. Через минутку печальный господин с куклой вошли в зал и сразу направились к заказанному столику. Господин усадил куклу в кресло, и два официанта завертелись вокруг них.

Зал зашушукался, заоглядывался, некоторые тыкали, к сожалению, пальцами.

Кукла сидела ко мне спиной, но я видел, что она в черном вечернем платье. Сам же печальный господин - в сером костюме и галстук имел бабочку в горошек.

Официанты, конечно, его знали, быстро накрыли стол на две персоны, расставили приборы.

Зал совершенно разволновался, какой-то малопомятый даже подскочил к столу с куклой, замахал рукавом, но официанты быстро вывели его из зала. Как видно, дело у господина с куклой было поставлено в "Ореанде" надежно. На волнения в зале он внимания не обращал, общался только с куклой, подливая ей понемногу в фужер минеральной воды.

Загремел оркестр, столики ринулись танцевать, табачный дым, как остатки фейерверка, стелился над графинами. Гром оркестра и дым табаку приглушили свет люстр. Человек с куклой сидели тихо-тихо, лица их и силуэты размылись в дыму, и мне даже казалось, что они оба детские куклы, и хозяин их спит где-то в дальней комнатке, а их позабыл за игрушечным столиком на взрослом разнузданном пиру. Я долго наблюдал за ними и вдруг случайно встретился глазами с печальным господином. Как-то получилось через дым и гром. Щель что ли в дыму образовалась? Я кивнул в эту щель, и мне кивнули в ответ.

- Сильно чокнутый, - шепнул бармен. - Приехал откудато с Севера. Только с куклой и ходит. Денег - тьма!

Расплатившись, я встал и, направляясь к выходу, слегка поклонился маленькому господину:

- Херес помог живописцу.

- А я боялся, что вы не заметите, - улыбнулся он. - Это был мой привет Красной Сосне. Присядьте на минутку. С Генриэттой Павловной вы, кажется, знакомы?

- Немного, - сказал я и, усаживаясь рядом с куклой, чуть поклонился ей. - Добрый вечер.

Генриэтта Павловна потупилась.

- Она у нас молчалива. Но, должен признаться, я не люблю, когда дамы кричат и хохочут, - и он кивнул в сторону столика, за которым визгливо и безнравственно всхахатывали.

- Молчание - не порок, - согласился я. - Сейчас слишком многие много говорят, а я не всегда и слушаю. Бывает, и пропускаю что-нибудь мимо ушей. Потом - так неловко.

- Не обращайте внимания, - посоветовал мне печальный господин. - Уши наши вполне разумны, ничего важного они сами не пропустят.

- Вы знаете, я писал и черные березы, и синие осины, но только красная сосна получила приз.

- Я люблю сосну. Правда, ваша сосна - крымская, а я работал когда-то там... где корабельные... Как же они падали! О, как падали... Но за черную березу?.. Немного хересу, а?.. Недолюбливаю березы. Вот Генриэтте Павловне только березу и подавай, ей бы только мечтать и вздыхать.

Генриэтта Павловна помалкивала, уткнувшись в минеральный фужер. К сожалению, она немного сползла с креела и могла вот-вот нырнуть под стол. Хотелось ей помочь, но я не знал, как это сделать. Неловко, черт подери, хватать спутницу другого человека и усаживать ее на стул попрямей. Я старался не шевелиться, опасаясь полного сползания Генриэтты Павловны.

Оркестр немного поутих, зазвучало танго, и я хотел уж откланяться, как вдруг господин с бабочкой сказал:

- Геточка, ты помнишь это танго? Хочешь потанцевать?

- Извините, - сказал он мне. - Мы немного потанцуем.

Он обошел меня, подхватил куклу и, прижимая к груди, стат пританцовывать возле столика.

Мне сделалось очень неловко. Посетители "Ореанды?растаращили свои налитые дымом глаза, некоторые наивновосторженно разинули рты, глядя на танец с куклой. Разглядывали и меня с изумлением, дескать, это еще что за такое?

Я сидел тупо, как волк, не решаясь почему-то уйти. Наверно, хересу было много. А чего-то другого мне не хватало. чего? Неужели Красной Сосны? Но сосны не ходят с нами по ресторанам. Не помню ни одного художника, который водил 6ы по ресторанам сосны... А с нею было бы спокойней. Этот с куклой, я с сосной...

Вокруг танцующего господина в зале образовалось пространство. Его обходили, не задевали. Генриэтта Павловна влеклась за ним спокойно и, скажу вам, чудесно. Он мог, конечно, вертеть ею, как угодно, но не делал этого, уважая танго, и она простосердечно склоняла голову ему на плечо.

- Вы знаете, о чем говорила Генриэтта Павловна, пока

ыы танцевали? Ни за что не угадаете. Ха-ха! Вы ей понра

вились! Поздравляю! Это - редкость, обычно она сдержан

на. Хотите с нею потанцевать? Она приглашает. Белый та

нец, а?

- Я - танцор никудышный... А Генриэтта Павловна и

вправду грациозней здешних дам.

- А ваша дама? Красная Сосна? Неужто?

- В какой-то мере, - сдержанно ответил я. Меня все-таки

смущала Генриэтта Павловна, я как-то стеснялся слишком уж

при ней болтать.

- А семейная жизнь? Неужто не удалась?

- Да нет, почему же... С

- Ну, это не важно... а мне, знаете, иногда хочется потан

цевать с какой-нибудь посторонней. Да вон хотя бы с той, что

так противно хохочет... Подите, подите сюда, - поманил он

меня к краю стола, - я шепну вам что-то, чтоб не слышала Ген

риэтта Павловна.

Он пригнулся к столу.

- Я вам открою секрет. Вы очень удивитесь, только ни

кому не показывайте виду. Сидите спокойно, как сидели.

Так вот, моя жена Генриэтта Павловна - она кукла. Пони

маете?

Беззвучно смеясь, он откинулся на спинку кресла. Он подми

гивал и кивал в сторону Генриэтты Павловны.

- Она-то думает, что она... а она уже кукла! Посидите с

нею еще немного, она ведь не знает, что вы знаете. А я пойду

приглашу эту толстуху.

Тут он поморщился:

- Конечно, она дура и в подметки не годится Генриэтте Павловне. Может, не приглашать?

- Ерунда, - сказал почему-то я, совсем видно охересевши. - Хочется - приглашайте.

Не знаю, не знаю, зачем я так сказал, надо было, конечно, его останавливать. И он, пожалуй, удивился. Кажется, он ожидал, что я стану отговаривать.

Нерешительно он было отошел от стола, но тут же вернулся.

- Стесняюсь почему-то, -сказал он, снова шагнул было и снова как бы вернулся.

- Обычно я не решаюсь оставить ее одну, а сегодня вы рядом. Поговорите с ней о чем-нибудь, развлеките немного. Только хересу ей не наливайте... боржоми. И он окончательно отошел от стола.

Я подлил боржоми Генриэтте Павловне, нацедил себе хересу и сказал соседке:

- Ну вот мы и одни. Должен сказать, что вы мне тоже сразу понравились.

Генриэтта Павловна смущенно стала сползать на пол, и я уже довольно бесцеремонно подхватил ее за талию и поплотнее усадил в кресло.

- Откровенный разговор, - продолжал я, - все-таки лучше вести вдвоем. Нет, мне нравится ваш спутник. Очень милый и добрый, я это сразу понял. Дело не в хересе, но все-таки бутылка, подаренная сосне - это жест. Иной-то прохожий может и за задницу, простите, ущипнуть или ножичком в спину, а тут все-таки... Но главное не в этом... вот, к примеру, сейчас я беседовал с барменом, ну только буквально что... и каждое слово как будто в пустоту или в вату. Не люблю я вату... Вы знаете, я уж тут подумал, не пригласить ли мне в ресторан Красную Сосну. Это вы с вашим другом навели меня на такие мысли. Генриэтта Павловна изумительно молчала. Огромнейшие ее ресницы были предельно добродушны, никакого намека на темную мысль не мелькало на ее слегка подкрашенном лице. Чего я отказался с нею потанцевать?

- Тут зашел разговор о семейной жизни, - продолжал я, склоняясь к плечу дамы. - Все-таки, главное - понимание и, я бы сказал, ласковая терпимость. Именно ласковая терпимость - основа долголетней любви. Я размахивал, кажется, немного руками, поясняя свои мысли, и даже показывал на пальцах что такое "ласковая терпимость". Почему-то эта самая "ласковая терпимость" казалась огромной находкой моего практического ума.

- Надо отметить еще и другое, - настаивал я, чувствуя, что Генриэтта Павловна согласна со мной не во всем. - Во-вторых... надо отметить...

Отметить я более ничего не успел. За столиком, где сидела невнятная толстуха, вызрел скандал.

- Отойди! - выкрикивала она.

Мужчина же, пришедший с нею, какой-то вроде мотоциклиста без шлема, что-то яростно шептал печальному господину, который топтался у их столика.

- Вы печалите, - внятно говорил маленький господин. - Вы печалите меня. Огорчаете душу.

- Отойди!

- Не обращайте внимания, - шепнул я Генриэтте Павловне. - Сейчас это как-нибудь уляжется. Хотите хересу?

- Вы нарочно унижаете меня, - слышался голос маленького господина. И зря, зря... Ладно, я уже сам расхотел танцевать с вами, буду танцевать со своими ботинками.

Тут он быстренько скинул свои лаковые с высокими каблуками штиблеты, прижал их к груди и заскользил в носках по паркету. К сожалению, он плакал.

- Господи, - вздохнула Генриэтта Павловна. - Ну, дитя же, дитя...

Подбежали два официанта. Бесцеремонно, но... демонстрируя все-таки ласковую терпимость, стали подталкивать его к столику. Подскочил и я.

- Эта женщина, - жаловался он, упираясь и бровью показывая на толстуху, она не понимает и не может понять...

- Генриэтта Павловиа скучает, - уговаривал я.

Оглянувшись, я вдруг заметил, что какой-то человек подошел к Генриэтте Павловне, дернул за волосы и, засмеявшись, отскочил в темный угол.

Он нуждался в немедленном наказании, и я побежал поскорее в этот темный угол, оставив на миг плачущего господина. Но я не мог найти этот угол. Весь зал состоял из таких темных углов, и в каждом смеялись и ели люди, вполне способные дернуть куклу за волосы.

- Отпустите, отпустите меня, - говорил официантам господин с бабочкой. - Отпустите, а то я упаду.

Официанты твердо держали его за локти.

- Отпустите, - жестко приказал я.

Они отчего-то послушались, и маленький господин быстро и ловко надел штиблеты.

- У меня закружилась голова, - рассмеялся он, беря меня под руку. Давно не танцевал.

Мы поспешили к столу, где маялась Генриэтта Павловна. Несколько минут посидели молча.

- Не люблю, когда меня хватают за руки, - объяснил он мне и кивнул в сторону Генриэтты Павловны. - Она знает. Понимает это.

- Генриэтта Павловна вообще на редкость разумна, - заметил я. - У нее нет сестры или подруги?

- Она - сирота, - серьезно ответил он. -... Когда меня хватают за руки, я отчего-то сразу начинаю падать, очень кружится голова. Я бы и сейчас, наверно, упал, да вспомнил вашу сосну. Вы знаете, что я вам скажу'? Надо быть сосною. Вот уж кто крепко стоит на земле! И как держится за небо!.. Но я, конечно, видел... видел, как падают сосны. Невыносимое зрелище.

Подошли официанты. Почему-то к этому столику они ходили вдвоем, к остальным все-таки поодиночке. Нутром, наверно, или чутьем чувствовали в кукле опасность.

- Угодно кофе? Мороженое? - спросил один, склоняясь к господину.

- Нет, неугодно, счет.

Официанты отошли к рабочему столику и принялись щелкать на счетах.