Читаем Космический бог (авторский сборник) онлайн бесплатно

“Он был добрым, интеллигентным, талантливым человеком. Он не только Биленкин — как шестидесятник, современник и участник волны Стругацких. Он еще и часть Багряка — также явления в фантастике недооцененного и почти забытого. Его друзья — люди неординарные. И это характерно — ведь любили Диму и писатели, и журналисты, и ученые. И еще: он был, наверное, самым скромным человеком, которого я знал”, — так о Дмитрии Биленкине сказал Кир Булычев. И многие из знавших Дмитрия Александровича наверняка подпишутся под этими словами. Ибо без фигуры Биленкина сложно представить советскую фантастику 60–80–х годов.

Дмитрий Александрович Биленкин родился в Москве в 1933 году. Еще в школе он начал увлекаться геологией и в результате поступил на геофак МГУ, окончив его со специальностью геохимик. В то же время Биленкин заинтересовался журналистикой и начал публиковать научно–популярные статьи в газете “Комсомольская правда” и журнале “Вокруг света”. Но ему, талантливому человеку, ипостась журналиста–популяризатора явно оказалась тесна. А из “научпопа” — прямой путь в фантастику! И в 1958 году рассказом “Откуда он?” состоялся дебют Биленкина как фантаста. И в шестидесятых годах он становится одним из лидеров “твердой” НФ в любимых жанрах: рассказе и короткой повести. Основной темой автора в произведениях того времени стало исследование новых научно–технических идей, гипотез технологий будущего, проблем космической экспансии человечества. И большинство рассказов и повестей, вошедших в первый сборник Биленкина “Марсианский прибой” (1967) в той или иной степени касаются вышеперечисленного. Наиболее типичны для Биленкина того периода рассказы “Зримая тьма”, “Грозная звезда”, “Ничего, кроме льда”, “Как на пожаре”. Однако уже в 1970 году в одной из статей Биленкин пишет: “Фантастика — не наука. Это литература, литература, литература! Конечно, открытий и изобретений в ней масса. Но легче сделать вертолет из… почтовой марки, чем, руководствуясь предвидениями фантастов, построить самую крохотную машину времени”.

Уже тогда, в конце шестидесятых, писатель переносит центр тяжести на человека, его психологию на фоне фантастических, невероятных событий, герои находятся в постоянном поиске себя и своего места в технологическом будущем. В этом духе выдержаны сборники “Ночь контрабандой” (1971), “Проверка на разумность” (1974), “Снега Олимпа” (1980).

К концу семидесятых тема человека, его психологии, внутренней сущности становится доминирующей в творчестве автора. Но волнуют его уже не только проблемы научно–технического прогресса, но и вопросы биологии и экологии. Причем к вопросам экологии он обратился одним из первых в советской фантастике. Здесь стоит выделить такие рассказы, как “Художник” (1967), “Догнать орла” (1973), “Здесь водятся проволоки…” (1981), “Давление жизни” (1970), а также один из самых лучших рассказов “Город и Волк” (1970). Особое место в творчестве Биленкина занимает цикл произведений о приключениях Полынова. Этот цикл смело можно называть “интеллектуальной космической оперой”. Полынов, ученый–психолог, своеобразный супермен, решающий проблемы космического масштаба исключительно за счет своего интеллекта и знания человеческой психологии. Кроме повестей “Десант на Меркурий” (1967), “Космический бог” (1967), “Конец закона” (1980), к “полыновскому” циклу можно отнести также повесть “Сила сильных” (1985), в которой действует уже потомок Полынова. К сожалению, единственный роман Биленкина “Пустыня жизни” в советское время так и не был опубликован полностью. Но, как уже говорилось выше, “фирменным блюдом” писателя всегда оставались рассказы и повести. Лучшими же своими рассказами сам Биленкин считал “Принцип неопределенности”, “Человек, который присутствовал” и “Море всех рек”.

Рассказывая о Биленкине, нельзя обойти вниманием, во–первых, его участие в команде авторов, публиковавших фантастические романы (“Пять президентов”, “Синие люди”, “Фирма приключений”) под псевдонимом Павел Багряк (кроме Биленкина, в эту группу входили также Валерий Аграновский, Ярослав Голованов, Владимир Губарев, Виктор Комаров и художник Павел Бунин), а во–вторых, его общественную “околофантастическую” деятельность — долгие годы он был одним из руководителей семинаров молодых фантастов при Московской писательской организации, а также знаменитого “малеевского” семинара, через которые прошло множество популярных ныне фантастов.

Д. Байкалов, А. Синицын

В ответ на прикосновение Полынов замотал головой спросонья.

— Н–е-ет…

— Да проснись же, мы у цели, — настойчиво повелел голос.

Полынов открыл глаза. Над изголовьем возвышался Бааде. Торжественный, застегнутый на все пуговицы. “Ему бы пошли эполеты, — почему-то решил Полынов, — золотые, огромные эполеты. С вензелями. Очень пошли бы”.

Вслух он сказал:

— Ты будишь так, словно меня ждут великие дела.

— А разве высадка пустяк? Не там ищешь ботинок, вот он.

Психолог промолчал.

Войдя вслед за механиком в рубку, он придирчиво оглядел ее. Все как будто на месте — и огоньки над пультом, и ленивые кривые на экранах. Полынов досадливо щелкнул пальцами. Шумерин ему не нравился. Капитан сидел сгорбившись, как вопросительный знак. Его пальцы с излишней поспешностью сновали по тумблерам анализатора. “Волнуется старик”, — подумал психолог. “Старику” не было и сорока лет.

Полынов зевнул. Сладко, шумно, так, чтобы на это обратили внимание. И сказал, как бы про себя:

— Значит, у меня снова заболит зуб.

Шумерин удивленно обернулся. Из-за его плеча выплыл черный овал иллюминатора; в рубку глянула глухая ночь Вселенной.

— Что за чушь, какой еще зуб?

— Верхний. Справа.

Шумерин глядел на психолога, ничего не понимая. С плеч Бааде слетели невидимые эполеты: от неожиданности механик приоткрыл рот.

— Больной зуб? — спросил он в замешательстве. — У врача? Космического? Ты шутишь…

— А я и не говорю, что у меня больной зуб, — уточнил Полынов. — Но когда включается тормозная установка, какая-то неучтенная вибрация заставляет резонировать нерв. И зуб болит. Паршивое ощущение: историческая минута, чужая планета, а герой–первооткрыватель хватается за щеку, как старуха.

— Почему ты не сказал об этом раньше? — возмутился Шумерин.

— А кой прок? Инженеры, в лице нашего уважаемого Генриха Станиславовича, месяц ходили бы вокруг двигателей, меня замучили бы анализами, а все могло окончиться тем, что в экипаж назначили бы врача, у которого зуб не резонирует.

Бааде расхохотался. Шумерин улыбнулся и посоветовал принять фенатин.

“Неплохо, — решил Полынов. — Тлетворный дух Тугаринова изгнан каленой метлой шутки”.

К психологам в космосе относились с иронией. Прежде всего потому, что редко кто замечал их работу. И не случайно: плох тот психолог, чья деятельность бросается в глаза. В этом были, конечно, свои минусы. Когда человека брали в полет на должность “врача–биолога–психолога”, капитанов несравненно больше интересовало, какой он врач и какой биолог. А результат? Помянув “тлетворный дух Тугаринова”, Полынов имел в виду вполне конкретный случай. Ситуация была точно такой же: чужая планета, посадка, нервная лихорадка пальцев… Психолог на том корабле был шляпой из шляп: хорошо зная Тугаринова, он тем не менее не удосужился провести профилактику. И в самый ответственный миг Тугаринов взял управление кораблем на себя! При посадке!

Тугаринова вовремя оттащили. Но секунда, когда капитан руководил спуском на Венеру, кое–кому стоила седины в волосах. Даже стажеру известно, что человек с его медлительной реакцией, неспешной сообразительностью просто не в силах сам, без участия автоматов посадить корабль на незнакомую планету. Что взяться в такой ситуации за рули, значит прямехонько улечься в гроб, да еще захлопнуть крышку.

Конечно, поступок Тугаринова объясним. Трудно, очень трудно покорно лежать в кресле, когда решается: чет или нечет, победа или гибель. Решается автоматикой. Взвоешь! Не один Тугаринов, многие ворчали: “Унизительно, та–та…” А сорвался именно Тугаринов. Недоверие к автоматам? Ха… Не к автоматам, а к людям. Тем, для него безвестным, безымянным людям, которые делали всю эту аппаратуру. Тугаринова испортила былая слава — вот что. Высокомерие и самоуверенность таились в нем, как болезнь; в опасную минуту наступил кризис.

И межпланетник погиб. Ему запретили летать, поместили в санаторий “чинить нервы”.

Эти воспоминания всегда будили в Полынове злость. Нервы! Сколько можно доказывать всем и каждому, что они требуют неизмеримо большей заботы, чем механизмы? И на земле и в космосе. Особенно в космосе. Ладно, пусть тот же Бааде считает психолога кустарем, пусть. Шумерин, конечно, не чета Тугаринову, но на всякий случай он, Полынов, обязан позаботиться, чтобы сейчас капитаном не овладели ненужные мысли. Фокус с зубом уже отвлек его, хорошо, продолжим.

— Интересно, — сказал Полынов, — каким окажется Меркурий?

— Обыкновенным, — ответил Шумерин, не задумываясь. Его руки отдыхали на подлокотниках кресла. — Мы знаем о Меркурии почти все. АМС-51, АМС-63, я уже сбился со счета, сколько их там побывало.

Бааде, севший было за расчеты, поднял голову.

— Ты, Михаил, не романтик. Сухарь ты. На встречу с новой планетой, — он важно поднял палец, — надлежит идти как на свидание с Прекрасной Незнакомкой.

Иногда трудно было понять: иронизирует Бааде или говорит серьезно.

— Правильно, — подзадорил Полынов, — пока не поздно — почитай Блока. Способствует настрою. А то какой в тебе будет азарт, когда ты первым из всех людей вступишь на Меркурий?

— К чему мне все это, я не мальчишка…

— А солидный капитан–межпланетник, — подхватил Полынов. — Между прочим, я однажды слышал хорошие слова: “Мы стареем потому, что стыдимся молодости”.

Шумерин что-то пробурчал и протянул руку к кибер–штурману, давая понять, что ему некогда.

— О, это колоссальная мысль! — проронил Бааде, качая головой.

— А вы вспомните, — не выдержал Шумерин, — каким нам представлялся Марс! Необыкновенным, таинственным. Прилетели. И ничего особенного.

— Вот это да! — Бааде снова оторвался от расчетов. — А епихордизация, например?

— Я не о том, поймите. Для ума там много интересного. И на Венере тоже. Я же говорю о чувственном восприятии… Небо, песок, горы… Похоже, все похоже! Словно продолжение Земли.

— И ты разочаровался? — психолога заинтересовал разговор. Он открывал в капитане что-то новое.

— Разочаровался — не летал бы. Просто я не жду встречи с Прекрасной Незнакомкой, как вы только что выразились.

— Правильно, — сказал Бааде. — Правильно! Дважды два — четыре, и никаких гвоздей. Все остальное эмоции, я тоже так считаю.

Полынов ничего не сказал. Он вслушивался. Рубку всегда наполнял легкий стрекот — лишнее напоминание о титанической работе, которую ведут спрятанные за панелями и кожухами приборы: тысячи, миллионы всяких там реле, схем и прочих деталей электронной кабалистики. Теперь стрекот чуть усилился. Значит, жди сигнала посадки. Время сделать последний ход.

— Знаешь, Михаил, кто ты? Думаешь, скептик? Межпланетный Печорин? Ничего подобного. Ты примитивный мистик, как тот школьник, который твердит перед экзаменом “провалюсь, провалюсь” в надежде, что судьба любит поступать наперекор.

Молчание. Шумерин смотрит в обзор. Оттуда глядит надоевший рисунок созвездий. Очень красноречивое молчание. Капитан теребит тумблер бортовой системы климата.

— Андрей, у нас, по–моему, еще масса дел, — наконец проговорил он. Вежливый подтекст: “Я занят, ты мне мешаешь”.

“Все в порядке, — решил психолог. — Теперь он будет переживать. Переживай, переживай, это заставит тебя забыть о своем положении “Ионы во чреве кита”.

Меркурий уже напоминал о себе. Органы чувств корабля ощущали его близость. Поверхность планеты облизывали импульсы радаров; разглядывали глаза телескопов — пристально, километр за километром; пальцы дистанционных анализаторов, управляя бомбозондами, шарили в атмосфере. Ничего этого люди не видели и не слышали: все представало перед ними в препарированном, дистиллированном образе цифр, знаков, электронных символов. Впрочем, люди могли любоваться серебристым, слегка отуманенным серпиком планеты. Или следить за ускоренным бегом цифр и знаков, чтобы поправить корабль, если нужно. Но этого заведомо не требовалось.

Когда до поверхности осталось совсем немного, включилось еще одно реле, ибо пришло время напомнить людям, чтобы они сделали то-то и то-то. Зажглись табло, прозвучал сигнал, и кресла пришли в движение, занимая противоперегрузочное положение. Все захлопотали.

Послышалось гудение, оно охватило весь корабль — заработала тормозная установка. Огромный корабль первого класса “Александр Невский” валился вниз: туда, где был невидимый Меркурий. Но как идет первая посадка на чужую планету, люди могли видеть лишь в зеркале осциллографов, в электронных рисунках кривых на нем.

— Чертов зуб… — вовремя вспомнил Полынов.

Перегрузка росла. Вопреки этому, вопреки растущей тяжести они ощущали падение, от которого холодело в груди. Они падали из космоса, из пустоты, и она казалась теперь самой надежной опорой. Пустота уходила из-под ног, пустота разваливалась, крошилась; сжавшееся тело невольно ждало удара.

Он не замедлил последовать.

Конечно, смешно было назвать это ударом: просто толчок. Как при внезапной остановке лифта. Но его слишком ждали, и он больно ударил по нервам.

Спинки кресел приподнялись и посадили их. Шумерин вытер пот.

“Пожалуй, мы так избалуемся, — подумал Полынов. — Летели, летели, томились; сели в кресла, поволновались чуть–чуть; толчок — здрасьте! — Меркурий! Пассажиры могут выйти…,”

Но выйти они пока не могли. Нельзя было открыть люк, покуда автоматы не проведут разведку по “форме № 7”. Замеры радиации, напряженность полей, пробы на присутствие вирусов, невесть что еще, пулеметные очереди цифр и символов в окошке анализатора, прежде чем загорится зеленый огонек и электронный мозг голосом хорошенькой стюардессы объявит: “Выход разрешен. Необходим скафандр №…”

Они стояли друг против друга, смущенно улыбаясь и решительно не зная, как держать себя в такую минуту. Хорошо, Бааде умудрился выключить киноаппарат, который автоматически срабатывает при посадке и запечатлевает для истории их лица…

— Включите-ка звукопеленгатор, — нашелся Полынов.

Шумерин пожал плечами (какой может быть звук в столь разреженной атмосфере?), но просьбу выполнил.

Звук, однако, был. Космонавты переглянулись. Первый услышанный ими на Меркурии звук донельзя напоминал что-то.

— Похоже на шуршание сухих листьев, — определил Полынов.

— Вот–вот, — не удержался Шумерин. — Летели на край света послушать шелест осенних листьев.

— Согласись, однако, что мы не ожидали этого. Неужели ветер?

— Скоро узнаем.

Когда ждешь, время обретает тяжесть, от которой болят плечи. Шумерин уже начал переминаться с ноги на ногу.

Наконец кибернетическая стюардесса смилостивилась. Она подтвердила, что человека за бортом не поджидает никакая опасность.

— Вы — первым, — почему-то переходя на “вы”, сказал капитану Полынов.

Он стоял у люка и смотрел, как Шумерин с отвычки медленно и неуклюже спускается вниз.