Читаем Корона Ста Королей (ЛП) онлайн бесплатно

Переводчик:_Kirochka_, Rovena_nn

Редактор:Gosha_77, NaPanka, svetik99

Вычитка:Gosha_77, NaPanka, Rovena_nn

ГЛАВА 1

— Тесс! — крикнул кто-то. — Тесс!

Перевернувшись на другой бок, я глубже зарылась в шерстяное одеяло и заплаканную подушку, боясь покинуть свои сны. Они нуждались во мне. Они нуждались в моём мече, моём мастерстве и моём отмщении.

— Тесс! — настойчиво повторил голос. — Я принесу ведро воды, если ты не прекратишь упрямиться, — повисла пауза, а потом голос произнёс: — В прошлый раз, когда я использовал воду, чтобы разбудить тебя, тебя это взбесило.

Я открыла глаза и моргнула, желая разглядеть, что творилось вокруг. Тёмные, дикие образы в моей голове сменились простой, но уютной спальней, выкрашенной различными оттенками серого. Я прищурилась от света свечи, падающего на моё лицо, и от руки, протянутой в намерении потрясти меня за плечо.

— Я проснулась, — выдохнула я.

— Тебе приснился ещё один сон.

Я приподнялась на локте и уставилась на белую стену.

— Мне снился тот же сон. Мне всегда снится один и тот же сон.

— Твоя семья?

Вопрос задел мои и без того натянутые нервы.

— Оливер, если отец Гариус найдёт тебя здесь, он отрежет тебе язык, — я наклонилась вперёд, глядя на молодого монаха, который пока ещё был на обучении. — Что вообще-то может сослужить тебе хорошую службу, уж больно плохо у тебя получается соблюдать обет молчания.

Оливер выпрямился. Он пододвинул свечу поближе к своему длинному серому одеянию и вздёрнул подбородок.

— К несчастью для тебя, Тессана, мой обет молчания — вторая скрипка в твоей потребности говорить. Если бы я всегда соблюдал свои клятвы, ты бы уже сошла с ума, — он хихикнул. — Ты бы всё ещё разговаривала с чучелом и бронзовой миниатюрой отца Гариуса.

Я плюхнулась обратно на единственную выделенную мне подушку и проигнорировала то, как вылезшая из наволочки солома впилась в кожу.

— Полагаю, ты прав. А теперь, если ты меня извинишь, я с нетерпением жду тишины сна, — я закрыла глаза и мысленно приказала этому идиоту исчезнуть.

А когда он этого не сделал, я постаралась не возжелать ему заразы оспы на лице.

Я пыталась, но я не была монахом на обучении. Поэтому я потерпела неудачу.

— Если бы только можно было уснуть, миледи. Но, увы, наступило утро. А ты на курином дежурстве.

— Ненавижу куриные дежурства, — проворчала я.

— Ты ненавидишь любые обязанности.

— Я тут подумала, пожалуй, я сама отрежу тебе язык и избавлю отца Гариуса от лишних хлопот.

Глаза Оливера распахнулись, и он попятился от моей кровати.

— Сначала ты должна поймать меня.

А потом он исчез, быстро пробежав по коридору, как испуганная маленькая мышка, которой он и был.

Я улыбнулась, села и потянулась. Оливер, возможно, и был самым раздражающим существом, когда-либо украшавшим королевство, но он был моим раздражающим существом, и он был прав.

Без него я бы давно сошла с ума.

Я собралась с духом и сбросила с себя шершавое серое одеяло. Я быстро переоделась из ночной рубашки в простое серое платье и натянула чулки.

Я нащупала свои туфли, тоже серые, в ещё не проснувшемся свете, не обращая внимания на лампу рядом с кроватью. Я не была готова к свету. Я не была готова ясно видеть и встречаться лицом к лицу с реальностью.

Проблески ужасного сна всё ещё плавали в моём сознании, и я отчаянно пыталась уцепиться за исчезающие, искажённые образы, которые всего несколько мгновений назад были так ясны. Образы моей семьи. Воспоминания о семье, которую я любила всем сердцем.

Семья, которую я всё ещё любила всем, что у меня осталось.

Но теперь, когда кто-то забрал их у меня, стало ещё тяжелее.

Я плеснула в лицо ледяной воды и заплела в косу каштановые волосы.

Выскользнула из своей комнаты и вышла на улицу покормить кур. Голодные твари.

Холодный воздух просачивался в одежду и цеплялся за кости. Проигнорировав дискомфорт, я закончила работу по дому и вернулась на кухню. Коридоры оставались тихими и неподвижными, хотя большая часть монастыря уже проснулась. Храм Вечного Света требовал, чтобы его жрецы блюли обет молчания, начиная с самого детства и вплоть до момента их смерти.

Возможно, даже после смерти. Я не была экспертом по Братству Молчания. Даже если последние восемь лет я называла это уединённое место своим домом.

Вряд ли они смогут ответить на мои вопросы, если я их задам. Вместо этого они указывали мне на тома, тексты и бесконечные страницы литературы о Свете. И как бы интересно это ни звучало, я просто должна была верить, что моя загробная жизнь будет громогласной.

Отец Терош кивнул мне, когда я пронеслась мимо него к камину. Он стоял у каменного стола и месил тесто для завтрака. Отец Сало стоял рядом с ним и нарезал овощи для некой разновидности тушёного мяса, ежедневного подаваемого к каждой трапезе. Монахи были людьми привередливыми. Рутина была такой же частью их религии, как и свет, которому они поклонялись.

Я протянула руки к огню и вдохнула запах тлеющих углей и кипящей овсянки. Закрыла глаза и позволила теплу окутать меня. Весь остаток дня от меня будет пахнуть, как от костра, но мне было всё равно. Что угодно, лишь бы прогнать холод.

У меня за спиной цокнул язык, и я отступила назад. Я оглянулась и увидела, что отец Терош грозит мне пальцем. "Отступи. Сожжёшь своё платье", — мысленно предупредил он, бросив на меня острый взгляд.

"Воспылаешь и станешь огнедышащим драконом, вынужденным подняться в небо во имя спасения от бунтующих жителей деревни".

Надо признать, эта последняя мысль была моей.

Затем отец Сало прищёлкнул языком. Даже не глядя на меня, я знала, что он прогоняет меня. Я отошла от камина и схватила яблоко. Я уже два года была на овсяной забастовке. На монахов произвела впечатление моя твёрдая позиция. Или отвращение. Я не был уверена, что именно. Но поскольку их обет молчания растянулся на десятилетия, у меня было чувство, что они оценили мою упрямую убеждённость.

Я вонзила зубы в сочную мякоть плода и поспешила из тёплой кухни обратно в холодный зной коридоров, в постоянные изгибы и повороты, где я могла ориентироваться с закрытыми глазами.

Когда они впервые привезли меня сюда, мне было плохо. Я не могла уснуть больше чем на час. Боясь мыслей, которые кружились вокруг моего вечно активного ума, я бродила по храму в поисках покоя и тишины, которая ускользала от меня даже в монастыре, давшем обет молчания.

Я так и не нашла ни покой, ни тишину.

Но, в конечном счете, я обжилась достаточно хорошо, чтобы теперь спать всю ночь напролет.

На это ушло три года.

Через открытую дверь библиотеки на верхнем этаже в коридор лился свет. Это было моё любимое место во владениях.

Я подошла к Теновианской двери из чёрного кедра и очертила контур трёхглавой змеи, обвитой текстурированными свитками и изящными письменами, которые я не понимала. Я потянулась выше и дотронулась до рукояти мощного меча, кончик которого был сделан в виде пера, а чернила, как кровь, капали с лезвия.

Братство Молчания очень гордилось библиотекой, которую они охраняли за этими дверями.

В комнате щёлкнул язык, и я шагнула внутрь, зная, что слишком долго медлила.

Отец Гариус стоял и ждал меня, неодобрительно нахмурив кустистые брови. Его руки были сложены перед собой, придавая ему видимость терпения и понимания, хотя я знала, что блюсти клятвы и не кричать на меня за трату его времени впустую, ему стоило огромных усилий. Помимо всего прочего.

Когда я только приехала сюда, отец Гариус общался со мной через записки. Но через восемь лет я научилась читать выражения лиц и молчаливо высказанные мысли. Выражение лиц монахов было далеко не таким безмятежным и стоическим, как они думали.

— Доброе утро, отец Гариус, — прощебетала я. — Вам хорошо спалось?

Я никогда не уставала задавать бесчисленные вопросы, которые вертелись у меня в голове. Даже если это лишь только раздражало немых монахов, мне нужно было произнести их вслух, освободить свой разум от их постоянного терзания.

Он постучал ногой в ответ. Я сжала губы, сдерживая улыбку. Оливер уже сидел за столом и что-то яростно выводил пером. Он даже не взглянул на меня, когда я села рядом с ним.

Я взяла перо и прочитала про себя сегодняшний урок.

Отец Гариус подошёл и встал перед нами. Он стоял молчаливым часовым на протяжении всего урока, пристально наблюдая за нами и посылая неприятные хмурые взгляды всякий раз, когда мы отвлекались от нашей работы.

К тому времени, как утренний урок был закончен, мои пальцы болели от письма, зрение затуманилось от того, что я смотрела на большое количество слов, а зад онемел от изгибов табурета.

Отец Гариус отступил назад, давая понять, что нам позволено передохнуть. Я сразу же подошла к большим окнам, выходившим на раскинувшиеся вдоль западной стены сады. Горизонт скрывался за ними, показывая лишь белые вершины гор, и солнце освещало каждую часть Хеприна.

Хеприн был самым восточным местом в королевстве. Окаймлённый с двух сторон берегами Хрустального моря, а с двух других лесом Теллекан, он был самым изолированным из девяти королевств.

Хеприн был населён мирными людьми, строго преданными своему богослужению и земледелию. Храм Вечного Света был лишь одним из многих монастырей, разбросанных по этой тихой стране.

Возможно, именно поэтому эта земля так и не стала мне домом.

Я не была спокойной. И вряд ли я была религиозна.

Я была кровожадной и дикой. Мне не терпелось избавиться от своей юности, которая удерживала меня от истинной судьбы. Я жаждала пролитой крови и криков ужаса. Мою кожу покалывало от надежды на смерть.

Обещания мести.

— Ты опять взялась за своё.

Я склонила голову набок и впилась взглядом в Оливера и его шёпотом произнесённое предостережение.

— Что?

Его широкий рот растянулся в полуулыбке.

— Витаешь в облаках.

Я опустила руки по бокам и заставила себя успокоиться. Он был прав. Отец Гариус никогда не закончит с моим образованием, если я раскрою свои истинные намерения. Он никогда не отпустит меня, если увидит тьму внутри меня.

Позади нас щёлкнул язык и, повернувшись, я встретилась с мутными серыми глазами монаха. Отец Гариус не мог быть моложе начала времён. Его кожа была жёсткой, как у дракона, а терпение импульсивным. И он всегда олицетворял оттенки серого. Седые волосы. Седые брови. Серая кожа. Серое облачение. Он был одним большим бесцветным пятном.

Однажды он спас мне жизнь, но монастырь не был моим домом.

И отец Гариус знал это.

Он махнул рукой в сторону окна с чёткой командой. Нас гнали прочь из храма. Настало время для ежедневной медитации в саду.

Я лучезарно улыбнулась отцу Гариусу, на что он мягко ответил мне тем же, и со вздохом облегчения покинула библиотеку.

К тому времени, как мы с Оливером вышли на солнечный свет, я уже чувствовала, как надутые губы Оливера заражаются красотой улицы.

— В чём дело? — спросила я, ведя нас в направлении, противоположном саду.

Вместо сада мы двинулись к задней части парка, стремясь добраться до реки, которая извивалась вокруг каменной стены. Стена защищала монастырь от любой возможной угрозы и отделяла нас от внешнего мира.

Оливер остановился и поднял длинную палку, которой он стал прихлопывать стебли сочной травы и танцующих бабочек.

— Это несправедливо, что ты его любимица, когда всё, что ты делаешь, это говоришь.

Я чуть не подавилась со смеху.

— Думаешь, ты должен быть его любимцем, когда всё, что ты делаешь, это… не говоришь?

— Я с ним с самого детства, — заметил Оливер. — Я ему практически сын. И я говорю, благодаря тебе. На самом деле, мне приказали говорить.

Я наблюдала, как белка бегает кругами вокруг большого красного дуба.

— Я помню его стихотворение “последняя Жатвенная Луна", в котором говорится, что все существа под Великим Светом находятся под его опекой. Он брат тем, кто живёт, и отец тем, кто ищет.

Оливер хмыкнул.

— Но я больше сын, чем большинство.

— Ревность тебе не к лицу, — проворчала я. — Ты мне гораздо больше нравишься, когда просто грустишь.

Он подставил мне подножку, и я споткнулась на три шага, прежде чем спохватилась. Когда я повернулась, он поднял руки и показал на свой закрытый рот.

— И что за Брат Молчания выбирает, когда ему молчать? — потребовала я ответа.

Он пожал плечами и улыбнулся так очаровательно, что я не могла не простить его.

Через несколько мгновений мы добрались до задней стены. Виноградные лозы и плющ переплетались у основания и тянулись до самого выступа, позволяя нам легко взобраться на возвышающуюся границу.

Вдали, там, где извилистая река обрывалась в предательские водопады, ревела вода. Вода перед нами была не менее спокойна, несясь сверкающими стремнинами. На деревьях пели птицы. Густой полог зелёных листьев заслонял солнце, а нас окутывала прохлада Теллеканского леса.

Мы сбросили обувь и двинулись к грязному берегу реки.

— Я думала, что моя рука отвалится, если мне придётся написать ещё одну банальность Барстуса. Если бы у людей Барстуса была хоть капля здравого смысла, они бы отбросили свои самодовольные бредни и начали всё заново.

Оливер ухмыльнулся, глядя на свои босые ноги и прыгая с камня на камень.

— Ты должна предстать перед их королевским двором. Уверен, они оценят твоё посвященное мнение.

— Возможно. В чём разница между тем, чтобы предложить ближнему своё пальто, и тем, чтобы предложить ему свой плащ? Почему бы просто не сказать: если ваш сосед замёрз, дайте ему что-нибудь, чтобы ему было тепло.

Оливер рассмеялся.

— Или вместо того, чтобы перечислять все способы, которыми ваш сосед с Барстуса может пострадать, такие как падение в колодец или падение с крыши или…

— Падение со скалы, — подсказала я.

— Да. Как насчёт того, чтобы просто сказать: если ваш сосед упадёт с любой высоты, большой или малой, помогите ему.

Я пошатнулась на маленьком скользком камне, но в последний момент удержала равновесие.

— Барстус, должно быть, самая скучная страна в королевстве. Даже представить не могу, какой ужасный университет там будет.

— Я очень сомневаюсь, что там разрешают побеги на реку.

Я посмотрела на него.

— Технически нам тоже не разрешены побеги на реку. Отец Гариус думает, что мы медитируем.

Смех заплясал в его карих глазах.

— По крайней мере, он винит тебя в моей неудаче.

Мои глаза распахнулись от его хладнокровия.

— Он винит меня, потому что ты обвинил меня! Перед всем собранием!

— Они хотели знать, почему я не могу стать дисциплинированным! И в этом только твоя вина! Ты не обязана жить здесь всю оставшуюся жизнь, принцесса. И мне придется. Конечно, я обвинил тебя. Я всё ещё виню тебя.

— Ах, ты!