Читаем Контакт онлайн бесплатно
Ярослав Голованов, Юлий Гусман
Контакт
14 марта, пятница. Нью-Йорк.
За белым полицейским "доджем" с красной мигалкой на крыше по широкой бетонной автостраде мчится кавалькада длинных черных "кадиллаков". Высокий голос сирены достигает истерических нот, когда машины, вынырнув из синего, наполненного сладким дымом тоннеля, вынеслись к подножию главного здания ООН. Шесть молодых щеголеватых мужчин, привычно улыбнувшись объективам фотоаппаратов, быстро, перепрыгивая через ступеньки, поднимаются к небоскребу и входят в просторный холл, под высоким потолком которого летит наш первый спутник - старинный, еще 50-х годов, дар правительства СССР Организации Объединенных Наций.
Зал заседаний ООН полон. Журналисты с любопытством рассматривают шестерых, сидящих за отдельным столом. На них нацелились своими голубыми глазами кино- и телекамеры.
- Дамы и господа, - призвав к вниманию, открыл пресс-конференцию председательствующий. - Космическое сотрудничество двух великих держав Советского Союза и Соединенных Штатов - сегодня приносит новые великолепные плоды. Уже недалек тот день, когда первая советско-американская экспедиция на Марс возьмет старт с орбитальной станции "Мир-4". Мне доставляет большую радость представить вам по поручению Академии наук СССР и Национального управления по аэронавтике и исследованию космоса США окончательно утвержденный вчера первый экипаж марсианской экспедиции. В него вошли прославленные герои космоса и видные ученые: начальник экспедиции и командир космического корабля "Гагарин", генерал-майор Александр Седов; командир десантного корабля "Мэйфлауэр" и руководитель группы высадки бригадный генерал Алан Редфорд; борт-инженер доктор Джон Стейнберг, лауреат премии Винера, который, конечно, известен вам как автор робота "Зоэ", способного "рождать" подобных себе роботов. Перед вами - заместитель директора института медико-биологических проблем космонавтики, доктор биологии Анзор Лежава; астрофизик, автор новой теории пульсаров, профессор Майкл Леннон-второй и, наконец, геолог экспедиции, профессор Ленинградского университета, доктор геолого-минералогических наук Юрий Раздолин. Закончив курс комплексных тренировок в США, экипаж завтра вылетает в Советский Союз для продолжения предстартовой подготовки и последующего отдыха... Нет сомнения, - продолжает председатель, - что сотрудничество государств в организации первой в мире межпланетной экспедиции явится великолепным доказательством торжества политики мира, направленной на благо всех народов Земли... Уважаемые дамы и господа! Подробности предстоящего полета хорошо известны из имеющихся у вас на руках материалов, так что предлагаю перейти к вопросам... Прошу вас, мистер Джексон, "Юнайтед Пресс Интернэйшнл"...
26 марта, среда. Москва.
Седов молча сидит на белой металлической вертящейся табуретке в кабинете старого своего приятеля терапевта Зорина и сосредоточенно смотрит в пол, вертя в руках линейку. В кабинете все выкрашено в ослепительно белый цвет, Профессор Зорин - консерватор, он никогда не прислушивался к рекомендациям психологов из института технической эстетики и всегда считал, что если белый "больничный" цвет сковывает робкого посетителя, то это к лучшему. В этой светлой, стерильной обстановке единственным темным пятном был космонавт.
- У меня новости неважные, Александр Матвеевич, - говорит Зорин, перебирая бумаги на столе. - Кое-что в твоих анализах кое-кого смущает...
- "Кое-что", "кое-кого"!.. - взрывается Седов. - Вам всем просто покоя не дает, что мне уже не двадцать, а я все еще летаю, нарушая тем самым ваши вековечные инструкции, рекомендации, всякие там ваши диссертации...
- Я не желаю говорить с тобой в таком тоне, - резко перебивает Зорин. Опять длинная пауза. - Пойми наконец, - спокойно, почти ласково продолжает врач, - что никто из нас, увы, не становится с годами здоровее.
- Запомни, Андрей Леонидович, - со вздохом говорит Седов, - у меня здоровья хватит еще на десять, а может, и на двадцать медкомиссий.
- Я тоже верю в это. Но это пока твои и мои субъективные ощущения, а вот объективные результаты исследований. - Он поднимает со стола листки. И если оснований для паники - даю тебе честное слово - пока никаких нет, все же еще раз помучить тебя мы обязаны. Понимаешь, обязаны, и все тут. Трехлетний полет к Марсу - это не двухнедельная прогулка на Луну. А с такими бумажками комиссия тебя зарубит...
Седов сжимает линейку так, что белеют суставы пальцев.
- Твоя комиссия да и ты сам всегда верили анализам мочи и кардиограммам больше, чем живым людям. Врач обязан быть психологом, провидцем, гипнотизером, черт возьми, а вы превратились в операторов электронных машин! Как бы вы были счастливы, если бы я только сидел в президиумах торжественных собраний или писал мемуары! Я хочу работать, понимаешь, ра-бо-тать, а не занимать хорошо оплачиваемые и никому не нужные, специально "за заслуги" придуманные штатные единицы, ясно? А здоров я, как бык!
- Что дозволено Юпитеру, того нельзя быку, - улыбается Зорин. - Ты, Саша, в свои сорок пять успел предостаточно, не тебе говорить... Но забрать тебя недельки на две, повторяю, мы обязаны. Тренировки вы завершили, а кататься с американцами по стране и без тебя смогут. Только здоровье сохранишь. Знаю я грузинское гостеприимство, целее будешь... В общем, сворачивай свои дела...
- Легко сказать, - ворчит Седов. - Я еще должен съездить в деревню к матери...
- Вот к матери съезди, - встрепенулся Зорин. - Молочка попей, погуляй...
Седов вздыхает. Табуретка под ним скрипит.
Зал оперативного руководства ИКИАНа (Института космических исследований Академии наук СССР). Три ряда столов-пультов - те, что позади, чуть выше передних - развернулись широкой дугой против стены с многочисленными экранами и световыми табло. Сейчас начнется обычная "летучка" оперативное совещание всех советских и американских служб, ответственных за подготовку экспедиции на Марс. Работа довольно нудная, монотонная, романтику в которой могут отыскать разве что зелененькие выпускники факультета журналистики. Со скучным сонным лицом входит в зал академик Илья Ильич Зуев. Здоровается за руку с генерал-полковником Викентием Кирилловичем Самариным, кивает космонавтам и операторам, сидящим За столами-пультами, на которых укреплены таблички: "Дежурный баллистики, "Дежурный СЖО" (система жизнеобеспечения), "Дежурный МБК" (медико-биологический контроль), "НАСА", "Байконур", "Канаверал", "Служба Солнца", "МИР-4". Зуев лениво снимает пиджак, вешает на спинку кресла. Девушка в белом передничке ставит перед ним чашку черного кофе.
- Спасибо. - Прихлебнул кофе, искоса посмотрел на большое светящееся табло точного времени над экранами: 8:59. Говорит громко, всему залу: Начинаем, товарищи! Слушаем Хьюстон...
Вспыхнул большой экран, на котором, словно в зеркале, отразился такой же зал, только таблички были уже английские, а вместо Зуева сидел Майкл Кэтуэй - руководитель американской части программы.
- Доброе утро, мистер Кэтуэй, - весело говорит Зуев. - Просим подтверждения старта транспортного корабля "ШАТТЛ-47".
- Отрыв от старта - 19:41:05 мирового времени. У нас все в порядке.
- О'кей! - говорит Зуев. - Просим подтверждение "МИР-4".
На другом экране вспыхивает новое изображение; два человека в легких спортивных костюмах в командном пункте долговременной орбитальной станции "МИР-4".
- Говорит "МИР-4". Старт 19:41:05 принят. Маяки начинают работать в режиме сближения по докладу с борта. "ШАТТЛу-47" дается третий причал, как просили.
- Принято, - говорит Кэтуэй. - Прошу запасной радиоканал.
- Минуточку, - отвечает станция. Один из сидящих за пультом вдруг всплывает, летит к потолку, возвращается с бортовым журналом. - Ваш запасной канал с 112,34 до 112,73.
- Вопросы к Хьюстону? - спрашивает Зуев.
- Вопрос доктору Райту, - говорит по-английски Леннон, сидящий за пультом "Связь с экипажем". И на экране возникает новое лицо: Райт конструктор систем ориентации "Мэйфлауэра".
- Хэлло, Микки! Мне нужны расчеты эрозии оптических поверхностей фотоумножителей от испарения в вакууме, - говорит Леннон.
- Получите сегодня после ужина, - отвечает Райт.
- А раньше нельзя?
- После нашего ужина, - улыбается Райт, - а у вас это будет после завтрака.
- О'кей!
- Слушаем службу Солнца, - громко перебивает Зуев.
- Крым на связи, - загорается экран.
Красивая загорелая женщина, заглядывая в бумажку, говорит тоном учительницы начальных классов:
- Мы уже докладывали ночью, повторяем для всех: по хромосферным вспышкам в открытом космосе работы для "Гагарина" закрываются с 11 до 14 часов. Прогноз на ближайшие сутки...
Прерывая эти слова, в динамиках нарастает какой-то резкий свист, быстро переходящий в громкое гудение. Изображения на экранах искажаются, будто кто-то, сидящий по ту сторону экранов, яростно мнет руками картинку. Это длится всего несколько секунд, и вот все снова на своих местах.
- В чем дело? Кто дежурит по связи? - раздраженно кричит Зуев.
У пульта "Дежурный по связи" молодой инженер, растерянный и смущенный, запинаясь, бормочет:
- У нас все в порядке, Илья Ильич... Амплитуда...
- Это называется - в порядке?! Меня не интересуют амплитуды. Мы с Крымом не можем связаться нормально, а собираемся с Марсом говорить! Сколько это будет продолжаться, я вас спрашиваю?
- Илья Ильич, - начинает инженер, но Зуев тут же перебивает его:
- Что за помехи? Откуда помехи? Кто нам мешает? Надо найти и наказать примерно!
- Очевидно, это помехи ионосферного происхождения...
- Молодой человек, я этими делами занимаюсь без малого сорок лет, Зуев в сердцах бросает на пульт белые наушники, - почему-то раньше ионосфера не мешала. Я потребую создания специальной комиссии. Пора кончать с этим делом! У нас нет элементарной дисциплины и культуры работы!
- Не поняла? - спрашивает красивая дежурная Крымской службы Солнца.
- Это к вам не относится...
Кэтуэй холодно спрашивает с экрана по-русски, сильным акцентом:
- Мистер Зуев, когда ваша служба давала солнечный прогноз, у нас прошел сбой связи. Что это значит?
- У нас тоже прошел сбой, но что это значит, я еще не знаю. Мы разберемся и объясним...
- Но это становится регулярным...
- Простите, но я могу предъявить точно такие же претензии Хьюстону.
- В Хьюстоне все о'кей...
- И у нас тоже о'кей. Я повторяю; мы разберемся. Итак, на чем мы остановились? Прогноз на ближайшие сутки. Слушаем Крым.
- Прогноз на ближайшие сутки в норме. Ожидаемая доза от ПКИ [первичное космическое излучение] до 11 миллиардов в сутки, - так же назидательно говорит загорелая дежурная.
- У вас все? - спрашивает Зуев.
- Все.
- Тогда подготовьте мне сводку по активности Солнца на время нашего с вами сеанса. А то тут у нас собственную халтуру валят на ионосферу. - Он зло косится на молодого инженера за пультом дежурного по связи. "Гагарин" знает о запрете по хромосферным вспышкам? - спрашивает Зуев и оборачивается к одному из темных экранов.
Молчание.
- Я вызываю "Гагарин", - нетерпеливо говорит Зуев.
- Проспали сеанс на "Гагарине", - тихо шепчет Лежаве Раздолин.
Космонавты, кроме дежурного по связи Леннона, сидят на "гостевых" креслах, куда обычно сажают большое начальство, которое любит бывать здесь, особенно если существует поганая гарантия успеха какого-либо космического эксперимента.
- Я вызываю "Гагарин", - раздельно и громко говорит Зуев, нетерпеливо постукивая по пульту авторучкой.
Экран вспыхивает:
- Простите, Илья Ильич! Тут у нас...
- Что у вас? Да что это, в самом деле, сплошные сюрпризы сегодня! Тоже "амплитуды"?
- Да нет, ничего, пустяки, - на экране смущенно улыбается космонавт-испытатель.
- Запрет по Солнцу вы приняли?
- Да. У нас и нет никаких наружных работ. Все испытания корабля идут по штатной программе. Проверка аварийной системы связи закончена сегодня в 6:35, замечаний нет. - И добавляет неофициальным тоном: - У нас, правда, все в порядке, Илья Ильич... - но, говоря это, он смотрит куда-то в сторону.
- Что у вас все-таки там происходит? - недовольно спрашивает Зуев.
- Тут вентилятор батарейный взбесился. Летает, мы его поймать не можем...
- Сачком! Сачком его! - кричит Раздолин.
- Каким сачком? - оторопело спрашивает человек с экрана.
- Для бабочек.
Все смеются.
- Почему Саши так долго нет? - спрашивает Редфорд, наклонившись к Лежаве.
- Ты что, медиков не знаешь? Наши ничуть не лучше ваших, - отвечает Анзор.
Вновь загорается экран Крымской службы Солнца, и та же хорошенькая, загорелая женщина таким же "педагогическим" тоном докладывает:
- По данным системы "Дозор", сбоев связи по вине Солнца на время сеанса быть не может.
- Так, - говорит Зуев. - Спасибо. Будем искать. И найду! - Он припечатывает кулаком пульт. Пустая чашечка со следами кофейной гущи тихо звякает...
20 мая, вторник. Подмосковье.
В рабочей комнате "марсианского корпуса" Космического центра за столами, заваленными графиками и бортжурналами, Редфорд и Леннон. Входит Стейнберг, явно чем-то озабоченный, что не мешает ему, впрочем, жевать резинку.
- Нам надо посоветоваться, ребята, - хмуро говорит он, подойдя к столу Алана.
- Сейчас? - Редфорд поднимает голову.
- Лучше сейчас...
Леннон встает из-за своего стола, медленно подходит.
- Ты чем-то взволнован, Джон? - спрашивает он Стейнберга.
- Не совсем так. - Стейнберг выплевывает жвачку в руку, а потом приклеивает к пульту. - Со мной говорили наши ребята из службы безопасности и просили разузнать тут кое о чем.
- О чем, например? - спрашивает Редфорд.
- Например, о том, что за штуки делают русские со связью.
- А что они делают со связью? - не глядя на Стейнберга, спрашивает Леннон.
- В последнее время они регулярно глушат связь Хьюстона, идут сбои всей нашей телеметрии, сильные помехи даже на самых коротких волнах, искажение и полная потеря видеоканала. Сначала русские делали вид, что виновато Солнце, валили все на ионосферу, но ведь наивно думать, что все это нельзя проверить. Наши в Хьюстоне проверили, оказалось, что все это "липа". Очевидно, это они глушат нас, глушат даже систему противоракетной обороны. А это, как вы понимаете, уже не шутки...
- Но как можно предполагать, что они делают это со злым умыслом, если они и себя тоже глушат? - спрашивает Редфорд.
- Ну, это может делаться для отвода глаз... - Стейнберг неопределенно покрутил пальцами в воздухе. - Одно дело, когда ты знаешь, что сбой будет, и готов к нему, другое, когда это полная неожиданность...
- Послушай, Алан, - вступает в разговор Леннон, - даже если это не злой умысел, если они искренне не могут разобраться в этих помехах на Земле, то что мы будем делать на траектории?
- Я думаю о другом, - добавляет Стейнберг. - Что мы будем делать на траектории, если здесь, на Земле, русские действительно что-то темнят...
- Как тебе не стыдно, Джон! - резко оборачивается Редфорд.
- А почему я должен верить?! - взрывается Стейнберг. - Ты демократ-идеалист! Ты, разумеется, веришь всем этим договорам, протоколам, актам, всем этим бумажкам. А знаешь, как это все у русских называется? "Филькина грамота"!
- Что это? - спрашивает Редфорд.
- Trickery, - невозмутимо переводит Леннон.
