Читаем Конница Бехтерева онлайн бесплатно
Итак, уже миновал не один год с того момента, когда я попрощался с больницей и уехал прочь на ночной электричке, не оглядываясь.
Интерес, однако, остался.
Недавно я рассказал, что власть в ней захватили военные, и стало твориться некоторая неразбериха. Больные числятся в одном отделении, а лежат в другом. Ну, надо так. Надо, и все.
Одну такую тетку записали на терапию, а положили в травму. Без объяснений, не ваше собачье дело.
И вот медсестра из травмы звонит на терапию.
— Ничего, что ваша больная у нас полежит? Вы не волнуйтесь, пусть она у нас побудет.
Набирая номер, медсестра ошиблась в одной цифре.
Ей ответили, нисколько не удивившись, в рабочем порядке:
— Да пожалуйста, конечно, у нас так много вскрытий…
Сидели в ординаторской, перекусывали, беседовали об экстрасенсах.
Высказались все.
Последним был уролог К.
— Экстрасенс не может вылечить гонорею, — сказал он скромно, доедая из баночки и облизывая ложку. — А я могу.
Видел на улице человека с вокальным тиком. Шел и рычал что — то невнятное и по тональности оскорбительное, периодически вскрикивая.
Раньше думали, что тики это бесы.
Да и сегодняшние научные объяснения немногим лучше. Непонятно, в чем дело.
Мне интересно: почему это, когда такой тик, хочется выкрикивать исключительно слова вроде «хуй», «блядь», «сука», хулу какую — нибудь, угрозы? Почему не бывает тиков с красивыми словами — «Бог», «цветы», «счастье», «любовь»? Вспоминаются германские поэты Венички Ерофеева: «идите к жемчугам!» Ведь казалось бы, какая разница, какому слову застрять и рваться наружу? Могла бы получиться прекрасная болезнь, которую и лечить — то жалко.
Вероятно, это что — то корневое, неистребимо человеческое выкрикивается, самая суть. Никакого «счастья» там быть не может.
Меня и самого постоянно тянет на какие — то бормотательные безадресные обращения, совершенно не похожие на «спаси и сохрани».
Я всегда завидовал настоящему врачебному почерку. Ведь непонятность внушает уважение: посмотришь в рецепт — и хочется уже довериться человеку, который все это написал и сам понял, и коньяк ему подарить, и отдаться, если ты женщина — или мужчина.
Недавно мы с моей работодательницей обсуждали технику написания художественной муры, которую мне заказали. И я говорил, что летом, на даче, заниматься этим будет довольно трудно, потому что я не возьму с собой ноутбук. Рядом с нами живут уголовники, мутировавшие от стеклоочистителя и предводительствуемые атаманшей по фамилии Кольцова. Поэтому я боюсь его везти.
— Ну, напишите от руки. У нас перепечатают.
Я тонко улыбнулся:
— В прошлой жизни я дохтур…
— Все! — моя собеседница выставила ладони, закрывая тему.
Я, однако, покривил душой. У меня никогда не было настоящего докторского почерка. Он у меня вообще не устоялся, этот почерк — никакой, ни докторский, ни мирской. Я писал довольно разборчиво и облизывался на записи, скажем, калининградского хирурга Шора, которые состояли из горизонтальных, чуть извитых, линий, похожих на спирохеты, с точками — кокками в строчках. Никто не знал, о чем он пишет.
Я старался и так, и эдак — какие только не делал росчерки. Все равно было понятно. Лишь однажды я приблизился к оптимуму. Сидел на дежурстве, скучал и выпил под «Цивилизацию» — игру бутылку водки или больше. Потом меня куда — то позвали, я кого — то смотрел и что — то писал. А с утра не без опаски развернул историю болезни, потому что память пострадала. Мало ли что там может быть. Смотрю — идеальный, настоящий докторский почерк! Ни хрена не понятно. Впечатление, будто это написал под мою диктовку сам клиент, инсультник с афазией и дискоординацией.
Мне стало ясно, что я уже близок к профессионализму.
Приехала теща с клещом.
Клещ впился, когда она там в деревне что — то на огороде творила.
— Этот клещ не энцефалитный! — решительно заявила теща.
— Он вам сказал? — прищурился я.
— А то меня клещи не кусали.
И наотрез отказалась от осмотра. Дело — то плевое: маслом растительным капнуть — и вынуть.
Что такое? — думаю.
Все вскорости разъяснилось. Оказалось, что над клещом уже поработал тесть, не хуже профессора Пирогова. Дал ему просраться пинцетом и йодом. Обезглавил и голову, естественно, оставил внутре.
Сегодня теща сдалась и показала мне послеоперационную рану. Я ошеломленно признал, что да, мне тут уже делать нечего. Впечатление такое, будто Пирогов выполнил резекцию легкого.
Не помни, рассказывал ли я где — нибудь, что главная вещь, которая мешает мне сентиментально ностальгировать по студенческим годам, это отработки.
У нас отрабатывали все, что пропустил.
Был даже такой анекдот: Дворцовая площадь, раннее утро, бегает человек с флагом и орет: «Ура! Ура!» Походит к нему мент и спрашивает: ты, дескать, чего? А тот отвечает, что учится в Первом Меде и отрабатывает демонстрацию.
Отрабатывали физику, химию, физкультуру, историю медицины, разрезание трупов и осмотр пациентов. Военную кафедру отрабатывали особенно строго.
Выглядело это так: если человек что — то прогулял, он шел в деканат и получал допуск к занятиям за подписью декана. В допуске писалась причина: уважительная или неуважительная.
Для тех и других причин устраивались отдельные отработки. Висели расписания: отработка по уважительной причине, отработка по неуважительной причине, и разницы не было никакой.
Молодым и горячим выдавали трупы, старшекурсникам — живых клиентов, с которыми было в одном отношении лучше: они, прошедшие через руки многих, уже сами отлично знали, где у них что и нам рассказывали, жалели нас. Показывали, где у них какой шум, а где какое уплотнение, и объясняли, почему — иногда не без домыслов.
А труп ни черта не рассказывал, и приходилось искать самому, да еще с уважением, потому что труп, как нам объясняли, это тот же пациент. И отношение к нему должно быть соответственное. Это я хорошо усвоил, и пациентов обычно тоже рассматривал в свете этой истины.
И вот недавно мне случилось встретиться с институтскими друзьями. Ностальгия кольнула, когда вспоминали портвейн, выпитый перед отработкой акушерства и гинекологии. А вот насчет самой отработки — трупа, пропущенного по неуважительной причине — никаких сожалений.
Скорая Помощь получила очередной сигнал: «Паралич».
Поехала.
Уже на лестничной площадке доктора караулила взволнованная дама в халате.
— Доктор! У него, наверное, паралич! Это не инсульт?
Доктор вошел и увидел человека, лежащего на диване. Человек лежал, отвернувшись от мира.
Дама расстраивалась:
— Неужели это инсульт? Он весь день, с утра, произносит одну и ту же фразу!
— Пошла ты на хуй, — сказал больной.
— Вот! — воскликнула дама. — Вот эту фразу, с утра!
— Ох, простите, — смутился больной при виде доктора. — Это я не вам. Да ничего меня не беспокоит! Ничего не болит, просто заебала.
Скорая помощь приехала по случаю инфаркта.
Первый вопрос:
— Ну, где инфаркт?
Да вот же он.
Пациент, глубоко взволнованный, описал симптоматику. Кашель, боль в горле, сопли из носа.
— Но почему же инфаркт?
Снисходительно:
— Сердце ведь слева?
Ну, допустим.
— Так вот из левой ноздри сопля длиннее раза в два. Все тянется и тянется — это инфаркт!
Загородная больница. Больной.
Жена больного:
— Мы с ним уже двадцать шесть вместе, живем душа в душу! Такой милый, приветливый! Души друг в друге не чаем. У него уже пятнадцать лет паралич. Не окончательный.
Из этих двадцати шести.
Ходит по коридору, систематически кланяется и улыбается. В трусах.
Сколько раз встретит доктора — столько раз ему поклонится.
Недавно пропал. Главврач велел писать самоволку — мало ли что.
Нашли на вокзале, в трех остановках от больницы.
Ходил, кланялся, улыбался, в носках, на руки надетых. По носкам и заподозрили неладное, потому что деревенский люд, конечно, тоже приветливый, но к носкам не привычный.
Вернули, улыбающегося, обратно.
Привязали.
Сон — оптимальное состояние души и тела, если не нормирован, и даже чудовища простительные ему. В радость бывают даже случайные ночные пробуждения. Лучшее время для них — 2 или 3 часа ночи. Взметнешься — и упадешь: хорошо! два часа! а впереди — то еще сколько!
Так бывало не всегда.
В годы работы доктором сон превращался в сущее наказание.
Первое пробуждение: 23.40. Черт, как это меня вырубило? И все вокруг уж легли… Ладно, пока еще только 23.40. Не надо было ходить на угол, вот что… Ну, баиньки.
Второе пробуждение: 00.30. Как быстро ночь — то пролетает, черт ее дери! Будильник! Я завел будильник? Вроде, завел. Или нет? Заведу еще раз. Ну, баиньки.
Третье пробуждение: 02.40. Хорошо, что еще ноль два. Но уже почти ноль три… Через сколько это на службе сидеть? Через 6 часов? На бочок и баиньки.
Четвертое пробуждение: 03.35. Еще время есть… Интересно, пахнет ли от меня еще? Ням — ням — ням (во рту). Не совсем утешительно. Ну, баиньки.
Пятое пробуждение: 04.30. Ням — ням — ням.
Шестое пробуждение: 05.15. Ням — ням — ням.
Седьмое пробуждение: 05.45. Немного кофе, почистить зубы. Ну, еще чуть — чуть баиньки.
Восьмое пробуждение: за пять минут до будильника. Паника, паника, ням — ням — ням! Выключить будильник. Просто полежать, никаких баиньки. Осталось четыре минуты… три минуты… Ням — ням — ням. Ням — ням — ням.
Все — таки, если судить по рассказам моих товарищей, медицина медленно поворачивается к человеку лицом и приподнимает чадру или что там у нее, покрывало какое — нибудь, маска.
Уже у некоторых немощных появляются личные ходунки на колесиках и памперсы.
Один такой немощный по вечерам так и выходит из палаты на прогулку, страшно довольный: в памперсах и в ходунках. Больше ничего нет.
Разве что тапочки.
Но с этими тапочками как раз и вышла показательная история.
В палату к тому больному перевели соседа из реанимации, очень интеллигентного человека, который под вечер ему насрал в эти тапочки, в обе.
Тот, откровенный энцефалопат, понес тапочки санитарке.
И та их выстирала! замочила в хлорке! вместе замачивали — так в детстве пускают кораблики. Похоже, что и вправду намечается какой — то гуманизм. Я знаю много мест, где проситель моментально получил бы этими тапочками по роже.
А насравшего посмотрел невропатолог. «Что вы мне его показываете? Нормальный же мужик!» «Да он в тапки насрал». «А, ну тогда да, это дело житейское».
Враги ли человеку его близкие? Не знаю, не знаю. Когда как.
Иногда, имея дело с женами и мужьями моих пациентов и пациенток, я склонялся к утвердительному ответу.
Был у меня давным — давно один больной, пожилой человек. Я тогда работал в поликлинике, а он лежал дома, и меня обязывали к нему ездить.
Сей человек перенес стволовой инсульт и остался жить, но почти не глотал. Бывают такие вещи после инсульта. Ну, прошло время, а он так и не глотает. Тут уже ничего нельзя сделать. Если человеку отрежет трамваем руку или ногу — их же не пришьешь? Разве что в лечебнице Айболита или в институте микрохирургии.
Но жена клиента, внешне и внутренне отчаянно похожая на сову — неясыть, систематически названивала в поликлинику и желала видеть меня. Зачем? А вот зачем. Ей хотелось разыгрывать стереотипную, полюбившуюся ей сцену.
Вот я приеду, бывало, похожу вокруг, помашу молоточком, пошевелю бровями, разведу руками — ну а что я могу сделать? Ничего.
— Да, такие вот дела, — развожу я, значит, руками. — Ничего не могу поделать…
Для неясыти наступала звездная минута. Она взмахивала крыльями и отрабатывала условный рефлекс на мои слова. Поворачивалась к клиенту и утешающим голосом ворковала ему:
— Помирай, Мишенька, помирай, мой хороший. Вот как у нас теперь. Помирай, мой родной.
По лицу Мишеньки катились слезы — не то от волнения, не то просто такая непроизвольная была реакция, и он мычал.
Пожав плечами, я уезжал.
Через пару недель меня вызывали заново.
Я совал ему ложечку в горло, привычно обнаруживал отсутствие глоточного рефлекса и разводил руками:
— Ничем не могу помочь.
Неясыть с готовностью вскидывалась:
— Помирай, Мишенька, раз такие дела, помирай, мой хороший.
Я осторожно прощался и уходил. Мишенька плакал.
Через полгода я не смог это выносить и волевым нажимом уложил Мишеньку в больницу. Хлопая крыльями, неясыть поскакала за ним, приговаривая свое.
— Помирай, Мишенька, помирай.
Он и помер в итоге, по — моему, что было для него не худшим исходом.
Кровь? Ее будет.
Нужная остановка — родильное отделение. 30 родов, 40. Везде кровь. Нужны ли перевязочные материалы? Все залито там, все залито здесь.
И доктор Фигаро там, и там он тут. Вообще говоря, его Гасинкиным звали.
— Где санитары???!
В крови стоит..
Санитарка на него шваброй: Кыш!!!…
Третья Истребительная Больница.
Больной загипсован по гемитипу, с одной стороны: от пятки до подбородка.
Доктор просит ассистента этот гипс удалить.
Тот берет ножницы… Блаженный итог: — Да вы — моллюск! Устрица!
Случайные встречи бывших больных с докторами способны пронять до печенок. Камень зарыдает.
— Доктор, как же вы постарели! Да вы должны меня помнить, я у вас еще в старом корпусе лежала…
«Ну да, ну да, — раздражается и мямлит доктор. — Так почему ты — то жива до сих пор?»
Аптека.
Возле окошечка топчется дед.
— Растет и чешется, растет и чешется… Мне бы чего…
Действительно: рожа заклеена пластырем поверх ватки.
Аптекарша услужлива:
— Может быть, это?
— Не, это не берет… растет и чешется. Вот была штука… забыл, как называется… от той вроде ничего…
Аптекарша лезет вон из кожи:
— Вот очень хорошее средство.
Выставляет баночку. От «растет и чешется».
— Но это стоит девяносто девять рублей…
Дед в замешательстве. Еще топчется, но мыслями уже далеко от баночки.
— Не, я пока пойду еще переговорю с людьми…
Уходит. На лице аптекарши предупредительное участие.
Знойным августовским днем 2006 года, в самую жару меня вынесло к Первому мединституту, прямехонько к родной кафедре нервных болезней.
Все вокруг разогрелось и подрагивало; в своем комплексе ощущения немедленно перенесли меня на тринадцать лет назад, когда был такой же август и жарило такое же пекло.
Я только что закончил ординатуру, но меня обязали подежурить — не то в последний, не то в предпоследний раз. Ординаторы и интерны — публика совершенно бесправная. Поставили в график — и не вырубишь топором. Это не важно, что клиника еще закрыта и не принимает больных, и по городу не дежурит, что в отделении пусто, ни одного пациента — дежурь, и все. То есть просто просиди там сутки и занимайся, чем хочешь.
Тоска воцарилась невыносимая.
Нас было двое, еще сестричка со мной маялась. Ближе к ночи она сказала, потупив взор:
— Я пошла спать, Алексей Константинович. Если вам что — нибудь понадобится, я в первой палате.
