Читаем Кон онлайн бесплатно
Марина и Сергей Дяченко
Кон
- Меня зовут Тимур Тимьянов.
Тишина. Полумрак большого пустынного холла; за невысокой стойкой угадывались очертания никелированных вешалок для одежды - старомодных растопыренных стоек, в наготе своей напоминавших осеннюю рощицу.
- Я пришел...
Тимур запнулся. Он бывал под этой крышей много раз, но никогда прежде со времен очень раннего детства - не входил со служебного хода. Здесь было пусто и чисто, на стене напротив входа помещалось одно-единственное зеркало, а над лестницей, ведущей налево и вверх, слабо фосфоресцировал один-единственный циферблат.
В прихожей не было ни души, но ощущение возникало такое, будто стоишь голый перед огромной молчаливой толпой, и все взгляды слились в один тяжелый Взгляд, лишенный злобы, но лишенный и симпатии. В первый момент Тимур даже отшатнулся, да что там - готов был бежать обратно на улицу; пришлось приложить значительное усилие, чтобы скрыть испуг. Кон не любит трусов.
- Я пришел... Я хотел бы договориться о премьере.
Главное сказано. Теперь - ждать ответа. О том, что ответа может не быть, Тимур не думал ни прежде, ни теперь. Длинная стрелка на зеленоватом циферблате дернулась, перескакивая с деления на деление, и целой секундой позже Тимур услышал звонкое "цок". Все ли он сказал? Нет, он ухитрился пропустить самое важное!
- Я режиссер. Я постановщик. Я хотел договориться...
Где-то на лестнице, этажом выше, резко скрипнула дверь. И снова воцарилась тишина. Тимур ждал. Длинная звонкая стрелка снова вздрогнула: одиннадцать часов три минуты. Лучшее время для визита.
- Мне можно войти?
Тихо. Но напряжение взгляда едва заметно ослабело. Внезапный сквознячок едва ощутимо подтолкнул Тимура по направлению к лестнице - и исчез. Поколебавшись, Тимур двинулся вверх по истертым мраморным ступенькам. Перила были деревянные, Тимур боялся дотронуться до них - при мысли, сколько великих людей полировали это дерево своими прикосновениями, рука отдергивалась сама собой. Этажом выше он остановился. Можно было повернуть налево или направо, а можно было продолжать подниматься. Ощущение чужого взгляда вернулось с новой силой, и тут же в коридоре слева - ох какой длинный и темный коридор! - мелькнул свет. Мелькнул снова. И, разгоревшись, уже не гас; борясь с неприятным холодом в животе, то и дело оступаясь на складках ковровой дорожки, Тимур двинулся на огонек. Обнаружилась желтоватая лампочка под потолком, тусклая, в оплетке из проволоки. Круг света лежал на крашеной стене; Тимур вздрогнул.
"Пьеса?" - было написано на стене мелом. Хитрой гадюкой выгибался вопросительный знак.
- "Три брата", - торопливо сказал Тимур.
И тут же добавил, будто оправдываясь:
- Есть смысл браться за классику, потому что...
Хлопнула дверь за его спиной; Тимур невольно вздрогнул. Обернулся, оторвав взгляд от меловой надписи; на этот раз дверь приоткрылась с длинным скрипом - недвусмысленно приглашая. У Тимур вошел. Гримерная на четверых. Со времен детства Тимуру не доводилось видеть столь уютных гримерок; на одном из зеркал таяла испарина. Он едва успел разобрать слова на запотевшем стекле:
"Восемнадцатое тебя устроит?"
- Восемнадцатое ноября?
Ощущение чужого взгляда оставалось, Тимур чуял его зудящей кожей щек, но страх прошел, почти полностью вытесненный предчувствием крупной удачи. Легкостью первого успеха; до премьеры оставалось две недели, а восемнадцатое ноября приходилось на субботу, на лучший для спектакля день.
- Спасибо, - сказал он, еще не веря собственному счастью.
Огляделся. Мягкие кресла, кожаный диван, загородка для душа; гримерка походила на ординарный номер недешевой гостиницы. Вместо обоев стены были оклеены афишами - старыми, пожелтевшими, и новыми, в росчерках автографов. "Дианочка! В день твоего торжества..." "Потому что театр - наш дом, наша жизнь..." "Поздравляю!" "Поздравляем с триумфом... это день... торжество на Коне..."
Тимур перевел взгляд. В свободном углу какой-то из афиш имелась крупная надпись красным фломастером:
"Прогон даю утром восемнадцатого числа. Сцена будет ваша с девяти утра. В любое удобное время занеси мне фонограмму, партитуру для света и все технические пожелания. Ты понял, Тимур Тимьянов?"
- Я понял, - сказал Тимур.
Страх испарился окончательно. В зеркалах отражался тощий молодой человек с глупой улыбкой на лице - скуластый, темноволосый и большеротый; чем больше рот - тем шире улыбка, говаривала когда-то мать. Синий костюм, надетый специально в честь визита, сидел мешковато; я ужасно выгляжу, подумал Тимур, не переставая улыбаться. Интересно, составил ли Кон свое мнение обо. мне? Или составит только после премьеры? А может быть, я понравился ему, и потому премьера назначена так скоро и выбран такой удачный день?
Он шагнул к двери - но уходить не стал. Потоптался на месте: афиши притягивали его.
- Можно я...
Включился, будто грянул, свет. Тимур, привыкший к полумраку, зажмурился; да, Кон поощрял его любопытство. Тимур слышал, что Кон, как правило, любезен с вежливыми незнакомцами - но куда приятнее было думать, что это не просто вежливость, а нарождающаяся симпатия... Он подошел поближе к оклеенной афишами стене. Названия. Имена. Даты. Витиеватые автографы. Затейливые графические картинки. И среди всей этой великолепной пестроты вдруг простая афиша, знакомая до мельчайших деталей: "Шторм". Сотое представление. В главной роли - Грета Тимьянова..."
Тимур шагнул вперед. Поднялся на цыпочки. Случайно ли в этой гримерке оказалась именно эта афиша? Или новая любезность Кона? На афише стояла дата - сотое представление знаменитого спектакля случилось десять лет назад. Тимур был тогда пятнадцатилетним подростком, не особенно прилежным в учебе, а мать играла восемнадцатилетнюю девушку, естественную и неискушенною, из зала ей можно было дать в худшем случае двадцать. Зал рукоплескал стоя; директриса Тимуровой школы, преподававшая также и физику и поэтому приглашенная - в порядке взятки - на юбилейный спектакль, долго не могла прийти в себя от изумления и зависти. В результате Тимур едва перешел в десятый класс - никакие пятерки по литературе, истории и пению не могли искупить обоймы двоек по физике, а директриса скорее мешала, чем помогала, сыну блистательной Греты Тимьяновой, своей ровесницы, выглядевшей на сцене девчонкой... В какой-то момент ему показалось, что в гримерке за его спиной есть еще кто-то. Обернулся резко, будто желая поймать на своеволии собственную тень; ящик ближайшего гримировального столика был чуть приоткрыт, хотя Тимур прекрасно помнил, что он был плотно задвинут еще две минуты назад... В ящике лежали бумажное полотенце, мыло в мыльнице и распечатанная пачка салфеток.
"Ты хорошо понимаешь условия? - прочитал Тимур на салфетке, лежавшей сверху. - Отказаться можно в любой момент, я не обижусь. В любой момент, до третьего звонка. Только после третьего звонка твой поступок станет необратимым. Ты понял, Тимур Тимьянов?"
- Я понял, - сказал Тимур, сдерживая внутреннюю дрожь. - Спасибо...
Свет погас. Недвусмысленное предложение уйти. Тимур на ощупь выбрел в коридор; желтая лампочка в оплетке все еще горела, и на стене под ней было написано мелом:
"Я жду".
***
- Ты влюбился?
Тимур оторвал взгляд от пустой тарелки из-под супа:
- Что?
Мать убрала тарелку. Поставила на ее место другую, с котлетой и рисом. Вытерла руки полотенцем:
- Ты ведешь себя как влюбленный. Молчишь и улыбаешься.
- А-а-а... - Тимур растерялся. - Не знаю.
Мама молчала. Над головой у нее, на стене против окна, помещалась знакомая с детства афиша: "Шторм", сто двадцатое представление".
- Ты немножко пугаешь меня, Тима, - сказала мать задумчиво. - Ты уверен, что не влюбился?
- Что такого пугающего во влюбленности? - он откусил сразу половину котлеты. - У-у, как вкусно... И лука в меру как раз... Булку в молоке вымачивала?
- Не уводи разговор в сторону, - мать усмехнулась. - У тебя все в порядке?
- Ну да. - Тимур жевал.
- С работой есть какие-то новости?
Он буднично пожал плечами:
- Ничего особенного. Репетируем...
- Я имею в виду - с настоящей работой. С трудоустройством.
- Мама, - Тимур отложил вилку. - Я занимаюсь самой настоящей работой. Сейчас. То, что за нее пока не платят, - ничего не значит...
Мать хмыкнула. Уселась напротив, положила локти на стол:
- Значит, ты все-таки влюбился?
- Да, - сказал Тимур, помедлив.
- Я ее знаю?
- Нет.
Мать вздохнула. Все невысказанные упреки и пожелания, все планы, надежды и жалобы остались за этим. вздохом. Немые. Мать виртуозно умела вздыхать. Великая актриса...
- А как с Ирой?
Тимур неопределенно пожал плечами. Будто желая помочь ему, в комнате зазвонил телефон.
- Ешь. - Мать поднялась.
Тимур погрузил вилку в россыпи риса. Глупая улыбка вернулась снова весь сегодняшний день она не отлипала от него, будто навязчивая мелодия. Только слепой не заметит; ему бы толику самообладания...
Мать вернулась. Увидев, какое у нее лицо, Тимур едва не поперхнулся рисом.
- Тима...
- Кто это звонил?
- Тимур... ты правда там был?!
- Кто это звонил? - спросил он с холодной яростью.
- Какая разница, кто... ты всерьез думал скрыть от меня? Ты действительно думал, что это возможно? Я уж молчу о том, что это подло, Тима, так поступать за моей спиной...
- Кто звонил?! - спросил он в третий раз.
- Дегтярев, - сказала мать еле слышно. - Он видел, как ты выходил... оттуда. Сегодня, без пятнадцати двенадцать...
- Он что, с хронометром там стоял?!
- А ты что думал, - сказала мать неожиданно спокойно, даже насмешливо. - Ты думал, здесь так легко сохранить тайну? Горячий уголь за пазухой? У Дегтярева два спектакля на Коне... Ты же ему конкурент. Каждый новый спектакль на Коне - пожиратель старых спектаклей, они уступают ему время, они идут все реже... Чтобы не допустить тебя на Кон, кое-кто из шкуры вон выпрыгнет. Пощады не жди...
- Я знаю, - сказал Тимур.
- Ты "знаешь", - мать усмехнулась. - Дурак.
Повернулась и вышла.
Некоторое время он сидел над остывшей тарелкой. За окном давно уже стояла темнота; маленькая лампа над раковиной была сейчас единственным источником света во всей их небольшой квартире. Наконец Тимур встал. Включил свет в гостиной; постоял перед дверью маминой комнаты. Решился. Вошел. Мать лежала в темноте - на диване, лицом вниз.
- Ма, - сказал Тимур, остановившись в двух шагах от дивана. - Ты же сама играла на Коне. Почему тебе кажется странным, что я тоже хочу попробовать?
Молчание.
- Ма... Я уверен в себе. Я знаю: то, что я сделал... то, что мы сделали, - это по меньшей мере хорошо...
Мать пошевелилась. Села.
- Мой учитель, Григорий Петрович...
В темноте Тимур не видел ее глаз.
-..Всю жизнь ставил великолепные спектакли, - негромко продолжала мать. - Получил все возможные звания, награды, призы... Воспитал два поколения учеников... И ни разу не обращался к Кону! А под старость не выдержал... видно, жил в нем этот червячок - быть признанным Коном... И поставил премьеру на Коне! Я была в зале... все его ученики были в зале... Зал был... битком - знаешь, Кон любит, когда в проходах стоят...
И мы увидели, что наши старые артисты, наши золотые дедушки и бабушки, наши кумиры... что они бездарно врут. Что они патетичны. Что они некрасивы, пафосны, неискренни... Кон не принял этого спектакля, уж не знаю почему. Те же старики в других спектаклях Кона блистали... А этого спектакля Кон не принял, и мы, сидящие в зале, увидели все, что нам полагалось увидеть. И они, увенчанные лаврами старики, поняли все, что им надлежало понять...
Сразу после премьеры было три инфаркта. А Григорий Петрович...
- Я прекрасно помню эту историю, - сказал Тимур.
- Что ты можешь помнить, ты тогда был пацаном...
- Я знаю, что Кон жестокий.
Мать усмехнулась в темноте:
- Ты не представляешь, до какой степени жестокий. Но узнаешь, если Кон не примет твоего спектакля. Тогда тебе придется менять профессию, Тимур, менять навсегда... ты это понимаешь?
- А если Кон примет?
Мать помолчала.
-...А твои артисты, все эти странные ребята... которые не хотят идти в нормальный театр, не хотят бегать в массовках и выпрашивать эпизодика... Которые хотят сразу - и на Кон! Которым тоже придется идти в гардеробщики сразу после премьеры... и дай-то бог, чтобы все они остались живы и здоровы, если Кон не примет спектакля...
- А.если примет?
Новая пауза.
- Ты помнишь тех провинциалов... как их...
- Три года назад?
- Их предупреждали тоже...
- ...наш спектакль с этой провинциальной самодеятельностью?!
- Я не сравниваю. Я просто вспоминаю. Их предупреждали. Они влезли на Кон со своей драмой... Помнишь? Девчонка, которая играла героиню, потом в психушку на два года... Такая депрессия... Ты помнишь?! Это все на твоих глазах было! Это не чьи-нибудь россказни, сам там был и все видел!
- Их предупреждали, - глухо сказал Тимур.
- Тебя предупреждают тоже. Прямо сейчас.
- Мама! Речь идет о хорошей профессиональной работе. Я не хочу сказать, что это гениально, но...
- Нет, Тима. Именно "гениально". Ты в этом уверен. Тебя разубедят только свист и улюлюканье на премьере...
- Типун тебе... - начал Тимур и осекся. - Извини.
- Извини и ты, - медленно сказала мать. - собственно, Дегтярев позвонил мне именно с тем, чтобы я тебя удержала.
- И ты доставишь Дегтяреву эту радость?
Мать щелкнула выключателем. Мягкий свет торшера показался Тимуру ослепительным.
- Тебе не следовало идти туда тайком от меня.
- Извини.
- Теперь тебе придется пойти туда снова. И сообщить ему, что ты передумал.
Тимур молчал. Лицо матери было бледным, осунувшимся, решительным.
***
- Восемнадцатого у нас премьера на Коне, - сказал Тимур. Оля ахнула. Вита захлопала в ладоши. Кирилл и Борис переглянулись.
- А генеральный прогон? - деловито поинтересовался Дрозд.
- Только один. К сожалению, в тот же день. Зато сцена будет наша с девяти утра.
- Обычная практика Кона, - задумчиво сказал Дрозд. - Все вечера у него забиты...
- Восемнадцатое - это же суббота! - Вита обхватила плечи, будто замерзая. - Народу набьется...
- На Коне всегда набивается, - сказал Кирилл. - Особенно на премьере.
- Летим в заоблачные выси, - рассеянно пробормотал Дрозд. - Не шлепнуться бы.
- Ваше дело - работать, - строго сказал Тимур.
- Я не буду, - Оля подняла голову.
Тимур увидел, что она на грани истерики.
- Я не буду. Я боюсь. Я не пойду на Кон. Я бездарная.
- Тогда вставай и уходи, - сказал Тимур, не повышая голоса.
Зависла пауза, жесткая, будто высохший столярный клей. Оля неуклюже выбиралась из ряда зрительских кресел - а ряды в старом клубе были неудобные, деревянные, приколоченные слишком близко друг к другу.
- Олька, - растерянно сказала Вита. - Не делай глупостей... Мы же договаривались...
Оля подобрала свою сумку, лежавшую в проходе на ступеньках. Не поднимая головы, двинулась к выходу из зала. Тимур молчал.
- Топорова! - рявкнул Кирилл. - А ну сядь, где сидела!
- Пусть идет, - сказал Тимур. - Прощай, Оля. Ты сильно ошиблась в выборе профессии.
Оля обернулась. По щекам ее расползались красные . пятна:
- Я боюсь! Ясно вам? Это провал, это...
