Читаем Комендант брянских лесов онлайн бесплатно

Annotation

В книге рассказывается героической борьбе брянских партизан с гитлеровскими захватчиками, об их самоотверженных делах и сложных судьбах.

Н.ПРОХОРОВ

Комендант брянских лесов

Потерянный друг

На родной земле

Н.ПРОХОРОВ

КОМЕНДАНТ БРЯНСКИХ ЛЕСОВ

Комендант брянских лесов

В партизанский край мы прилетели в начале июня 1942 года. В полночь самолет сделал небольшой круг над поляной и пошел на снижение, ориентируясь на костер, еле видневшийся с высоты птичьего полета. Перед машиной, коснувшейся земли, внезапно взметнулась ракета. Яркий зеленоватый свет на мгновение как бы отодвинул темную стену леса, расширил площадку, которая в свете фар казалась слишком маленькой для посадки самолета.

Пилот задержался несколько минут. Мы успели только спрыгнуть на землю, из люка полетели тюки, ящики, и самолет, оторвавшись от земли, потушил фары и пропал в темноте, не сделав полагающегося круга над «аэродромом».

Робкой кучкой стояли мы, пятеро новичков, у костра, окруженные незнакомыми людьми, с которыми предстояло прожить в лесу долгие месяцы. Потухающий костер светил скупо, и лиц почти нельзя было рассмотреть. Неверный его свет выхватывал из темноты то кожаную куртку, то штатский пиджачок, то шинель без петлиц, вспыхивал на стволах винтовок. Винтовки были у всех. Должно быть, поэтому они с нескрываемой завистью поглядывали на наши новенькие автоматы.

Как и полагается в таких случаях, знакомство началось с табачка. Угощение принималось с удовольствием: наши кисеты переходили из рук в руки, пока не опустели.

— Ну, москвичи, сказывайте, что там, на «Большой земле» ?

Как на грех, среди нас не было ни одного москвича. Но мы благоразумно умолчали об этом. Ведь люди около года были лишены привычной связи с Москвой, с центром. И, стало быть, всякий прилетевший из-за линии фронта был для них москвичом.

Начался веселый, шумный разговор. Это особенно поразило нас. Жизнь партизан представлялась совсем не такой. Находясь в глубоком тылу врага, они хоронятся в лесных чащобах, непроходимых болотах, курят только в рукав, опасливо озираясь по сторонам. Ночью, совершив внезапное нападение на фашистов, партизаны до рассвета уходят в лес, путая следы, и прячутся в надежных местах, куда никто не знает путей.

И вдруг — нате! громкий разговор, смех и даже костры... Признаться, меня так и подмывало спросить, далеко ли немцы, но я опасался быть похожим на того героя из старой солдатской притчи, который, неожиданно попав в маршевую роту, прежде всего спросил: «Где тут лазарет?»

С «аэродрома» сразу направились в отряд «Засада», куда у нас было назначение. Из отряда пришли люди, чтобы встретить нас. Без дороги шагали по темному лесу гуськом, стараясь не потерять из виду впереди идущего. Шершавые листья какого-то растения хлестали по коленям. Тишина казалась напряженной, и мы были уверены, что пробираемся где-то вблизи вражеских войск. Крепко прижав к правому боку ложе автомата, я держал пальцы на скобе спускового крючка, чувствуя себя готовым ко всему... Даже рука устала от напряжения. Внезапно впереди идущий раскатисто, словно в пустую бочку, грохнул басом:

— Под ноги!

По цепи передали: «Под ноги!», «Под ноги!» Это означало, что головной перешагивает через лежащее на пути дерево или пень и предупреждает товарищей, чтобы не оступились.

По тому, как свободно перекликались наши спутники, я понял, что мы далеки от какой-либо опасности, и почувствовал себя очень неловко. Хорошо еще, что в темноте не заметили моей тревоги!

Часа через полтора прибыли в отряд. Нас поместили в просторный четырехугольный шалаш, напоминавший с виду хорошо сметанный стог сена.

Внутри жилища, в центре, стоял продолговатый стол. Вернее, это была широкая сосновая доска в вершок толщиной, накрепко прибитая к двум столбам, врытым в землю.

Колеблющийся язычок самодельной свечи тускло подмигивал нам из консервной банки, что стояла на краю стола. Вдоль трех стен шалаша были устроены нары, на них валялась одежда, пересыпанная трухой от сена. В шалаше пахло хвоей, полынью, которую партизаны, как мы потом узнали, использовали как вернейшее средство против блох. На нарах лежали винтовки, а из-под стола поблескивал металлический приклад ручного пулемета.

Откуда-то, нарушая предрассветную тишину, доносились пулеметные очереди. К этим выстрелам партизаны проявляли полное равнодушие. Мы тоже старались делать вид, что не замечаем их. Кажется, это не очень удавалось. И когда после особенно длинной сдвоенной очереди мы, внезапно притихнув, украдкой переглянулись, старший в шалаше, командир саперного взвода Гудков, проговорил ворчливым тоном:

— Ишь, стараются фрицы! Себя подбадривают.

Из дальнейших разговоров выяснилось, что ближайший фашистский гарнизон расположен в десяти километрах от леса, в селе Воловец. Оттуда и слышится стрельба всю ночь.

— Так что мы здесь вроде бы на передовой, — сказал Гудков, укладываясь на нары. — А там, — он показал в другую сторону, — сплошь наши отряды, по всему лесу. Основные-то, конечно, силы за Десной. Наш лес называется Рамасухским

Хотя Гудков, потушив трескучую свечу, несколько раз приказывал спать, беседа тем не менее затянулась почти до восхода солнца. Нам, очутившимся в столь необычном месте, все хотелось узнать сразу: условия жизни партизан, военную обстановку, поведение оккупантов в занятых городах и селах. Особенно интересовали нас действия партизан-подрывников, так как мы сами прибыли во вражеский тыл для диверсионной работы.

Но собеседники отвечали скороговоркой, отмахивались, — дескать, все теперь увидите своими глазами. Сами же они буквально атаковали нас вопросами: сильно ли разрушена Москва, что представляют собой «катюши», которых так боятся немцы, какой паек получают рабочие, часто ли наши бомбардировщики летают на Берлин?

— А скажи, пожалуйста, — обратился ко мне один из партизан, растянувшийся на нарах в обнимку с винтовкой, — деньги наши в ходу теперь?

— То есть... а как же иначе?

— Да ведь мы вот совсем отвыкли от них здесь. Как-то отобрал я у старосты в Пьяном Рогу пятьдесят тысяч. Целая котомка. Богатство! Зашел в крайнюю хату. «Продай, — говорю, — хозяин, глечик молока». А он, старый хрен, крутит на палец бороду, косится на котомку: «Денег, — отвечает, — мне твоих не надо. Если винтовка лишняя найдется, так я за нее последний пуд сала не пожалею». Молоком напоил, конечно, но от сала я отказался. Здесь так — все, и старый и малый, винтовкой норовят обзавестись...

Как известно, русский человек отличается необыкновенной способностью быстро обживаться на новом месте, свыкаться с любой обстановкой, как бы она ни была для него трудна и непривычна. Через десять-пятнадцать дней мы уже не чувствовали себя новичками в отряде. Вместе с другими стояли в дозоре, пилили дрова для кухни, ходили в разведку, сами стирали белье, мылись горячей водой, спрятавшись с ведром где-нибудь в кустарнике. Впервые в жизни пришлось нам отведать мясной лапши без соли.

В свободное время я очень любил бродить по лесу, красоте которого не переставал удивляться. Взойдешь на бугорок и залюбуешься высокими, ровными, как свечи, соснами. Спустишься в низину — непременно попадешь в березовую рощу или окажешься в осиннике. И тут, если захотел пить, найдешь ключ с прозрачной водой, позелененный тенью ольхи или ракиты. А то вдруг попадешь в полосу разнолесья, где запах ели смешивается с липовым, ясень соперничает ростом с сосной, а дуб норовит обособиться, отталкивая от себя всех корявыми сильными сучьями.

Как-то уже в июле, в теплый погожий день, я долго гулял в окрестностях лагеря, собирая ягоды. На полянах было множество земляники, а в бору — костяники, да и черника уже поспевала. Этой ягоды, как и брусники, великое множество в брянских лесах. Продвигаясь шаг за шагом, я вдруг обнаружил, что подошел совсем близко к опушке леса.

— Чего тут шляешься? — неожиданно послышалось справа.

Вопрос был задан таким тоном, как если бы говоривший застал меня в собственном огороде. Мгновенно обернувшись, я увидел в десяти шагах высокого старика в брезентовом плаще с обтрепанными полами и в малахае неопределенного цвета. На левой стороне плаща, почти у самого плеча, на грязных лентах висели три георгиевских креста. Его длинные сухие ноги были до колен обвернуты кусками пестрой немецкой плащ-палатки и аккуратно перевиты пеньковыми веревочками, идущими от неуклюжих лаптей, обшитых снизу сыромятной кожей. Впалые щеки незнакомца заросли редкими черными волосами, острый подбородок удлинялся клином бороды, из-под которой на тощей шее сильно выдавался кадык.

  В опущенной правой руке старик держал за цевье карабин.

— Что молчишь, али язык проглотил? Кто таков? — грозно наступал он. Черные, глубоко посаженные глаза глядели на меня пристально, враждебно.

Ловким движением старик вдруг подбросил карабин и, зажав его под мышкой, направил дуло прямо на меня. В это мгновение я тоже положил правую руку на шейку приклада, а левой взялся за диск автомата.

— А вы кто такой? отозвался я наконец, сообразив, что шансы наши на жизнь и смерть равны.

— То-то и видно, что...

Неожиданный окрик помешал ему докончить фразу.

— Парфен! Зачем пугаешь людей?—и Семка Голубцов, мой новый товарищ из нашего отряда, вынырнул из-за ближайшей сосны и встал между нами:

— Москвич это. Слыхал, наверно? К нам прилетели недавно.

— Слыхал, да не видал, — ответил недовольным тоном старик и снова обернулся ко мне:

— А ты чего по лесу шатаешься?

— Просто захотел прогуляться.

— «Прогуляться!» — передразнил он. — Разве тебе здесь прошпект? Пора отвыкать от глупостей-то. Кажись, не гулять сюда прислали.

— И чего ты, Парфен, привязался к человеку? — вступился за меня Семка. — Ведь вот кабы не я, прострочил бы он тебя, как холстину, из автомата, ну и — лапти врозь.

— А ты иди своей дорогой, пустомеля, — огрызнулся старик, с презрением взглянув на моего заступника. Не простившись, он круто повернулся и пошел, размахивая карабином.

С молчаливым вопросом я обернулся к Семке. А он, к моему удивлению, восторженным взглядом провожал удалявшегося старика. Парфен шагал легко, высоко подняв голову, как журавль вскидывая длинные ноги.

— Ну и характер, право! — воскликнул Семка.

— А что это он регалии-то развесил? — спросил я.

— С ним насчет этого не шути,— предупредил Голубцов. — Полный егорьевский кавалер! В ту войну восемь раз ходил в штыковую атаку! Как-то старшина наш сдуру задел его: «Чего, мол, это ты, Парфен, николаевскими отличиями расхвастался? Постыдился бы». Хорошо, что сумел вовремя отскочить старшина. Парфен чуть голову не разбил ему прикладом. «Мне, — кричит, — наплевать на Николая, да и на тебя, дурака, вместе с ним. Я за Россию воевал и за это имею награды!» Потом как полоснул сверху донизу рубаху и начал считать раны. Живого места нет на старике — весь в рубцах да в пятнах. «Вот, — кричит, — мои отличия!» Еле успокоили его. Комиссар выговор объявил старшине, извиниться приказал.

— В каком же он отряде состоит?

— В отряд не записывается — один действует.

В самом деле, Парфен был как бы самостоятельной боевой единицей в лесу... Его знали во многих отрядах. Где бы он ни появлялся, везде чувствовал себя полноправным бойцом. И партизаны воспринимали это как должное, неизменно относились к нему с почтением.

Хорошо известен был Парфен и во всех окрестных селах, занятых фашистами. Он, как бывший председатель колхоза «Красное знамя», свободно заходил в дома колхозников, нередко захаживал и к старостам. Первые встречали его с уважением, вторые — со страхом. Он, как правило, появлялся в их домах неожиданно, имел странную привычку,—открыв дверь, совать в нее сначала ствол карабина.

Разговаривал Парфен со старостами властно и круто. Приказывал, к примеру, раздобыть два-три пуда соли и прислать в определенное место. Или велит смолоть на ветряке для какого-нибудь отряда зерно. И горе тому, кто ослушается Парфена!

Во всех деревнях был известен случай со старостой из села Урочье. В селе каким-то чудом уцелел племенной бык с колхозной фермы, который стоял во дворе старосты Бузина. Парфен послал ему записку и велел привести быка в лес на третий километр по Гаваньскому шоссе.

В условленный час Парфен пришел, но не туда, где была назначена встреча, а километра за полтора ближе по направлению к Урочью. Староста появился без опоздания. Он шел посередине широкого шляха и на веревке тянул упиравшегося быка. А позади его, по обеим сторонам шляха, маскируясь в кюветах, двигались фашистские автоматчики. Парфен лежал в траве и считал солдат. Их было свыше сотни. Старик пропустил солдат и благополучно скрылся в лесу.

Примерно через неделю после этого случая в Урочье произошло событие, о котором потом долго говорили. Ранним утром жители села обнаружили, что двор Бузиных распахнут настежь, а хозяин дома висит на воротной перекладине, высунув распухший синий язык.

На груди старосты белел лоскут бумаги. Когда немецкий офицер на машине подъехал к месту происшествия, переводчик, сняв с трупа бумажку, прочитал ему: «Приговорен к смерти за подлость перед Советской властью. П. Белов».

Парфен никому не рассказывал, как он привел в исполнение свой приговор: один ли это сделал или с помощью местных колхозников. Бузин был вздернут бесшумно, даже его домашние не слыхали. И быка Парфен не оставил...

Второй раз мне довелось встретить Парфена уже в отряде, и опять при необычных обстоятельствах. Дело было под вечер, в лесу. В сторонке от шалашей, под раскидистым деревом, весело потрескивал костер. Около него собрались партизаны. Приятное это занятие — сидеть в свободное время возле огонька...

Я подошел к костру, когда редактор отрядной стенной газеты «Гроб фашисту!» Гриша Воронин что-то с воодушевлением читал товарищам. Оказалось, что они обсуждают листовку, только что сочиненную Гришей. Листовка заканчивалась стихами

Затирайте, бабы, квас,

 Ожидайте, бабы, нас

 С Красной Армией придем,

 Всех фашистов перебьем.

— А эта частушка для чего? — спросил один из партизан.

— Как «для чего»? Чтобы панику вызвать у гитлеровцев, — важно пояснил поэт.

— А вдруг они твою песенку обернут в шутку? Тогда и паники не будет, — выразил сомнение партизан, спрятав в густых усах ехидную улыбку.

— Ну как это ты не можешь понять простых вещей? — искренне удивился Гриша. — Ведь тут прямо и ясно сказано: «С Красной Армией придем, всех фашистов перебьем». Вот и пусть трепещут, ждут, когда придем...

Славный был юноша, этот Гриша! Восторженный, простодушный. До войны он заведовал клубом в Рославле и теперь в отряде, одержимый идеей наладить культурное обслуживание бойцов, все старался сколотить партизанский ансамбль песни и пляски. Гриша даже подготовил для ансамбля стихи, частушки, которые, увы, распевал пока один.