Читаем Кольцо онлайн бесплатно
Сергей Коковкин
Кольцо
Рассказ
И, посмотрев на свои руки, такие близкие, знакомые от вмятинки на безымянном до последней ворсинки мизинца, он вдруг понял, что и они изменились, как и он сам, а он так и не заметил когда.
- Это надолго, - сказал он себе, безнадежно глядя вперед. Они сидели и слушали, как неровно дышит мотор. Ожидание было бесконечным.
Его руки подрагивали на руле. Так и началось у них когда-то. Она могла завестись от дребезжанья мотора в большей степени, чем от услышанных слов. Причина дрожи ей была не важна. От физического к внутреннему. И уже от внутреннего к подсознанию. Все происходило именно так. А не наоборот.
Садовое колесо скользило со скрипом.
У въезда на большую арену столпились тысячи лошадиных сил. Раздражение сгущалось, как перегретый в баках тосол, и грозило перелиться наружу. Резкие гудки, нетерпение, пересол мата, нервные затяжки, бессмысленные попытки заглянуть впереди себя. Иногда ему казалось, что алгоритм московской тайны уже доступен ему, что он в силах разложить по полкам все присущие ей противостояния. Но столица снова поворачивалась к нему боком и уходила восвояси, оставив его ни с чем.
Руки продолжали дрожать. Но она сидела безмятежно, опрокинутая в свое. Тогда он решил продолжить цепочку. Когда все это началось?
Шесть лет назад, когда он взял ее и Женю к себе. Нет, Женю и ее. Да нет, просто Женю, о ней тогда не было и речи. Женя ему и сказал о жене. Женина жена. Так она и появилась в его сознании. Жена Жени и больше никто. Он не любил семейных пар. Ему казалось, они разрушают дело. Театр уже семья. Не лезьте в нее, если у вас личные цели. Любые браки внутри театра - это измена ему на стороне.
Но Женю брали и на сторону, он уже тогда снялся у Вадима и был нарасхват. Его нельзя было упускать. Правда, платить он мог Жене меньше, чем на стабильных академических площадках. Но кто бы тогда предположил, что всего через полгода его подвал станет центром богемной Москвы? Никто ничего не знал. Но Женя почуял, что живое здесь. И сделал выбор. И вот тогда был взрыв!
Женя обозначил новый пласт, не тронутый еще никем. Это было настоящее открытие. Тогда он впервые сломал канон, превратив театр в жизнь. И сделав жизнь театром. Никто не достигал такого. Они до сих пор не могут ему этого простить.
Так он обставил всех. Во всяком случае, так решил зритель. Зритель его любил, хоть он не платил ему тем же. Он никогда не считал толпу конечной инстанцией. Все, что он делал, он делал, нет, не для себя, а просто из невозможности не делать свое дело. Да-да, именно так, утверждение как двойное отрицание. Это и есть его суть.
Он улыбался. Она знала эту улыбку. Так он мысленно сводил с кем-то счеты. Или замышлял новую месть. Этот мягкий человек умел постоять за себя. Характер его был непостижимым сплавом рафинированной рефлексии и твердого отечественного упрямства, что при известном допуске можно было трактовать как волю. Во всяком случае он добился многого, если не всего, чего хотел.
Раньше ему казалось, что вся эта жизнь чего-то стоит. Но со временем он уяснил, что раз сама вечность равна нулю, то сколько ни умножай на нее выпавшие ему победы, они все равно превратятся в ничто.
Так он стал легче относиться к своим удачам и все пристальней к неудачам, именно их и считая своей школой. Униженный, битый, много раз обманутый, этот сугубый интеллигент ничего им не прощал. Он редко отвечал впрямую, чаще шифруя выпад в невероятных образах своей неуемной фантазии. Но тут уж он не щадил никого.
Его ненавидели. Его обожали. Его боялись.
Он удержался в седле даже в последние годы, когда вдруг из протестанта и воителя стал дельцом и владельцем, потеряв при этом прежний ореол мученика, так шедший ему. Но он и теперь доказал, что равных ему нет. И тот единственный золотой, который он скопил в годы своего одиночного сопротивления, оказался монетой высшей пробы. Если талант считать монетой. А его достоинство - ценой, заплаченной за право на него.
Школа неудач. Достоинство таланта. Интересно, куда он сегодня вырулит еще?
Он покосился на Катю. Все это время, пока он неподвижно сидел, уставившись в одну точку, ее рука выражала растерянность и беспокойство. Она то взлетала к волосам, то опускалась к коленям, то расстегивала что-то на груди, пытаясь погасить волнение. Или привлечь его внимание. А он никак не хотел ей помочь. Наконец, как бы исподволь, она приблизилась к его руке, мелко трясущейся на руле, и провела по ней чуть подрагивающим пальчиком.
Ее дрожь была совсем другого свойства. Он улыбнулся ей, не глядя, и, стащив руку вниз, ободряюще погладил колено. Перехватив руку, Катя мягко продлила ее движение к себе, в углубление тесно сдвинутых ног.
Как ни странно, желание, замутняя, а не проясняя голову, очищало сознание, не гася, а высвобождая мысль.
То, что свершалось с ними сегодня, было следствием столь давней тяжбы с судьбой, такой долгой игры на грани, что, столкнувшись напрямую... да-да, скажи это слово, скажи... наконец-то, с воз-мож-но-стью сча-стья, он с болью осознавал весь ужас такой победы. Хотя, видит Бог, он иногда думал об этом исходе как о единственном выходе из недавнего тупика.
- Тебе нас жалко?
Он так долго молчал, что она решила первая закинуть крючок.
Ее манера, голова на отлете, испытующий и одновременно затравленный взгляд, и голос с хрипотцой в легком зажиме. И жалко-то ей одну себя, ибо время уже прошло (всего месяца три, не больше), а ничто для нее не сдвинулось, и так страшно теперь прогадать.
Она улыбнулась чуть натужно, потом подвинулась, пропуская его руку, и прикрыла глаза.
Вот и закрутило, и потянуло в воронку все, что он наломал за последнее время, и зацепилось одно за другое, и стало запрудой поперек течения, пока не остановилось всё. Надо было снова разгребать что скопилось и, разобравшись с мелочевкой, выискать первородыш причины и, вытянув его за хвост, заглянуть в мелкие бусинки игольчатых дерзких глаз без страха и гадливости, а с участием, как глядят в самого себя.
Резкий протяжный клаксон заставил его вздрогнуть. И он, не спеша, вытянул наружу разгоряченную влажную руку.
Все уже поползло. Впереди чуть развиднелось. Машина улиткой выползла на кольцо и, продвинувшись на несколько шагов, снова замерла в ожидании.
Поспешная неловкость не оставила на нем и тени замешательства. Он все так же глядел куда-то вперед. Но едва заметное чувство, которое никто бы не назвал нежностью, все-таки шевельнулось в нем, и, в унисон с этим неясным еще проблеском, он мягко вывел педаль.
Когда это было? Шесть лет назад, в день открытия, когда зал пел, плакал, стонал, не отпуская их после финала. Жене, в порыве дикого неистовства повторявшему сцену на бис, массовка, повиснув на шее, сместила позвонок. Он лежал неподвижно в кабинете главного, в крошечном закутке, на диване. Да-да, на том самом диване, знакомом ей ныне каждым своим изгибом.
А тогда он перенес Женю в свою машину и повез их за тридевять земель в хрущобу у кольцевой дороги, которую они сняли еще студентами, когда стали открыто жить. Женя лежал на заднем сиденье, а она сидела, как сейчас, рядом с ним, и он впервые уловил то женское напряжение, которое исходило от нее. И сказал ей об этом в ту ночь, когда "скорая" уехала, а Женя спал. Они сидели на кухне у зарешеченного окна. Но началось тогда все тоже в машине, и так же подрагивал руль.
Сколько она его помнила, у него всегда было обиженное лицо. А все остальные чувства были вариациями этой великой обиды. И, перетекая из банального увлечения в безнадежное уныние или в откровенное отчаяние, обида всегда оставалась центром его миросозерцания, от нее он отталкивался во всем. Эта обиженная маска, как ни странно, была и его обаянием, и его защитой, и его кредо. Обиженные губы на чуть припухлом лице, добрые невероятные руки, насмешливые глаза.
Слава, Слава, Слава... Владислав Андреевич, Влад... Властитель, учитель, проклятие ее, беда и божество разом. Она принадлежала ему всецело, как все они, работавшие у него, с ним, под ним, под его всесильным началом. Женя говорил: "Разве объяснишь? Он - я. Больше, чем я сам. Я - оболочка. А он все, что внутри. Душа и тело. Тело и душа".
Глаза Кати налились слезами. Сразу, без перехода. Она была очень подвижна к слезам. Очень развитые слезные железы. Впрочем, и все остальные тоже. Она сидела, задумчиво оттопырив губу. Прости меня, Женечка...
Перед спуском в тоннель опять затор. Он выжидал, терпя на себе привычный оценивающий интерес, проклюнувшийся из окружающих машин. Их узнавали, подталкивали своих соседей. Смурные лица оживали, лоснились. Кто-то уже отпускал реплики. Он поднял стекло.
Недавно приснился сон. На площади - открытие памятника Жене, почему-то с фонтаном. Все бродят в нетерпении. И они среди всех. Любопытные заглядывают под складки полотнища. Речи, тщеславие, вся эта суета... Наконец занавес падает. Все обступают композицию, хотят первыми разглядеть. Они с Катей пробираются ближе и в паре сплетенных фигур (обнаженная фактура, натуральная школа) узнают самих себя. Смешки, крики, шиканье, свист... И уже ударили струи, и бьют по макушке... И деться некуда. И прикрыться нечем. Ужас.
Самое страшное, что Женя мчался тогда со студии в театр по его вызову. Это было через день после скандала, когда он объявил Жене, что следующее его опоздание будет последним. Пусть выбирает: кино или мы.
Теперь у Жени осталось только кино. Которое никто никогда не увидит.
Путь впереди открылся. И Влад, с трудом преодолевая нетерпение, пустился в общую карусель.
Проезжая то место, Катя пыталась отвернуться, но глаза сами повернулись туда. Вот здесь, перед эстакадой, он пошел на обгон и столкнулся лоб в лоб с тупоголовым "чероки". Кто-то повесил на столб железный венок. Убого...
Он знал за собой умение фокусировать внимание на самых незаметных пародоксальных подробностях. Когда вещи видны сами по себе, вне зависимости от нахождения, происхождения или принадлежности кому-либо. Вещь как она есть. Человек как он есть. Время как оно есть. Кого мне жалко? Нас. Всех нас, не умеющих любить.
Джип вынырнул тут же слева, прижав их к самому бортику. Влад с трудом выровнял машину.
- Зачем ты поехал здесь? Можно было спрямить по бульварам.
- Я не нарочно. Это моя трасса. Наша трасса, в конце концов.
"Надо снять этот безвкусный венок, - подумала она. - Прийти ночью и снять".
Мельтешила мимо кавалькада. Лица, лица, лица... Они не излучали ни дружелюбия, ни понимания, ни просто человеческой солидарности. Каждый из них, если что случится, никого не пожалеет, и вас, любимых, в первую очередь. В последнее время люди вызывали у него гнетущее отчаяние.
- Осторожно! - вцепилась она в его руку, когда из встречного ряда отделилась машина, нацелившись уже прямо на них. Влад успел увернуться в последний момент.
- Подонки, - кричала Катя, - они нарочно!
Она уцепилась за Влада и тянула куда-то в сторону, вырывая руль.
- Отпусти меня, - прошипел он свистящим шепотом, едва сдерживая себя. Никогда не хватай меня за рулем.
- А ты меня! Тоже никогда не хватай, - ровно сказала она, постепенно сбросив оцепенение. Когда она увидела "чероки", она вздрогнула от омерзительной близости его черного гроба. Какой-нибудь патриот, сидящий за рулем иномарки, чувствовал себя квазихозяином Москвы. Как они потрясающе все приспособились!
Эта история не понравилась Владу. Он не заметил машины в зеркале, она смазала по нему и исчезла бесследно. Но все было и так ясно. Слева на взгорке Самотёки, у кинотеатра стояли они. И хотя он их не видел, он знал, что они там.
Еще весной на приеме в мэрии, когда ему дали на выбор несколько зданий (театр давно перерос свой подвал), он выбрал этот старый, забытый, единственный кинотеатр на кольце.
- Что там теперь? - наивно спросил он.
- Ничего, - ответили в управлении, - зал игровых автоматов. Аренда кончается через год.
- За год мы все успеем, - решил тогда Влад. И подписал Самотёку.
Но денег на капитальный, как всегда, не хватало. А кроме создания сцены они замахнулись на цокольный ресторан. Проект с архитектором тогда разрабатывал Женя, он же и сделал первый взнос. После сериала у него накопились деньги. Игорный зал в ободранном кинотеатре вела какая-то шушера, но кто стоял за ними, Влад не знал.
Неужели и их души так же безостановочной чередой кружат над кольцом? И будет ли его душа когда-нибудь так же стремиться вслед за всеми? Если да, то он сможет проверить это очень скоро. Высшая точка отсчета показалась ему абсолютно доступной.
Летая во сне постоянно, он знал, как легко и естественно подняться в воздух, как без усилий, ничуть не напрягаясь, а лишь направляя толчками тело, набрать высоту. И уже оттуда, с птичьего полета разгадывать всех оставшихся, отрешенно следя за хитросплетениями их жизней, обретая в свободном полете окончательную свою от них независимость.
Предзакатное солнце полоснуло по глазам, и Влад опустил щиток. С кольца они свернули на запад. Вереница покатила живее. Внизу впереди уже замаячил их новый дом.
Женя бы не простил. Нет, Женя бы понял. Женя бы понял, но никогда не простил. Ее судьба так причудливо непостоянна, что с кем бы она ни была, Влад все равно бы все переиначил. Он всегда вел себя так, будто сам и сочинил все это. И ее, и Женю, и всю их конечную жизнь. Он сочиняет бегущее время, как придумывает спектакль. И кто примет в нем участие - тот пропал.
- Вон, - показал он, - вон там, под облаком.
Такой Москва не была никогда. Ни в начале века, ни при Советах, ни после. Подновленная, перекрашенная, несмотря на изрядную безвкусицу, она удивительно похорошела. И смотрелась почти (а в центре и вовсе без скидок) настоящей Европой. Разве можно сравнить с той потемкинской деревней, что встречала олимпийцев лет двадцать назад? Теперь ее новые дома, поставленные наобум, без всякого расчета на спрос, стояли все-таки прочно на своих ногах. И простоят так еще долго, если нас Бог убережет от маразма.
Дом стоял на отшибе, в стороне от проспекта, но был на пять голов выше всех остальных. Она содрогнулась от неясных предчувствий.
После смерти Жени она вдруг осознала, какой ценой куплена новая Москва. Сколько крови текло за ее зеркальным фасадом. Какая зловещая война разрушила изнутри эти недостроенные громады, в которых никак не уживается жизнь.
- Какой этаж?
- Двадцать второй. А что?
- Ничего. Четный - это хорошо.
Что до него, он предпочитал нечетные числа. Он и себя относил к нечетным. И все мужчины представлялись ему нечетными, со своими вытянутыми единицами. А рядом их половинки - такие круглые четкие двоечки, восьмерочки, шестерки. Чёт - нечет, чёт - чёрт.
