Читаем Колючая Арктика онлайн бесплатно
За бортом самолёта сплошная темь, и лишь розоватые прерывистые сигнальные вспышки то и дело освещают серебристое туловище огромного лайнера.
Пассажиры устали от бесконечного лёта, хотя в общей сложности пробыли в воздухе меньше суток. Выматывали ожидания: в Москве — сутки: "по метеоусловиям Внуково"; в Норильске — двое: "Тикси не принимает!" В Тикси — семеро! "По метеоусловиям аэропорта Черский". Говорят — это рекорд! Но нам то что до этого!? И вот Черский, — столица Колымо-Индигирской трассы, дал "добро"!
Молоденькая стюардесса, — а стюардессы почему-то всегда молоденькие! Видно тот, кто их подбирает, великий эстет! — пробежала по салону: все ли пристегнулись?.. Самолёт готовился к посадке!: при снижении, как, впрочем и при подъёме, покалывало в ушах.
Дремавший Сергей Гаранин открыл глаза, сонно проследил взглядом за изящными ножками стюардессы и, окончательно проснувшись, повернулся к Максиму Кучаеву:
— Доплыли, бухгалтер! Как старушка ни кряхтела, но всё же — померла!
Сергей Гаранин начал своё продвижение к северным широтам из южного Симферополя. Несколькими часами позже из того же знойного аэропорта поднялся в синь небес самолёт и взял курс на Москву. В столице Советского Союза и познакомились Гаранин с Кучаевым.
Если Симферополь с Москвою соединяют множество самолётов, то в Арктику, в Черский можно добраться только единственным, который, почему-то летает, как полярная сова, только в ночные часы: загрузка в два часа ночи, отлёт — что-то около четырёх утра! Да и летит сей «летак» как одесский трамвай, со всеми остановками по ходу движения!
Когда-то, не так-то и давно, с каких несколько десятков лет тому назад, Максим Кучаев любил пройти-проехаться по ставшей ему родной крымской земле-матушке, переночевать на земле или в стогу сена; в палатке и в случайно нанятой комнатушке без всяких городских удобств, но сейчас стал уставать. Под пятьдесят всё-таки катится! Да и здоровье дало того, трещинку и не располагало вообще ни к каких путешествиям. Тем более — к длительным!
В теплом салоне, под мерный шум сопел, выбрасывающих реактивные струи, привычно приспособив на коленях блокнот, Кучаев набрасывал всё ещё «южные» строки, он продолжал жить крымскими воспоминаниями, ему ещё предстояло нюхнуть севера.
— Ни черта не видно, бухгалтер! — посочувствовал Гаранин, — и мне тоже!
Сергей досадовал, что за окнами иллюминатора ничего невозможно разглядеть.
— Исчезла земля, бухгалтер! И приземляемся мы сейчас в тар-та-ры!
Кучаеву не хотелось разговаривать: покалывало сердце. Да и давление, должно быть, подскочило. Чувствовал затылком. Да и о чём сейчас разговоры вести!? За неделю пути все перезнакомились, наговорились досыта. Сейчас бы под душ, да в тёплую постель с ночничком у изголовья…Какого всё-таки черта лысого в Арктику потянуло!?. Во всяком случае, не за тощим гонорарным рублём, который, что на северах, что на югах одинаково хил! Если в Арктике рубль длиннее, то и цены — ого-го-го!
Как говорится: за песнями!?. Но тех впечатлений, что скопилось за прожитые годы, с избытком хватило бы на всю оставшуюся жизнь, — все они в его тонких и толстых книгах. Когда только ухитрился написать всё это!? Самое трудное для Кучаева было привязать-приковать себя к письменному столу на многие месяцы, но он это себе позволить не мог! Не хотел! Да и новое уже не прельщало.
Знатоки человеческих судеб говорили: это — временное, это — пройдёт, все мы, — иногда! — мучаемся великими проблемами бытия! — Туманные, расплывчатые, непонятные слова!
Но кризис затянулся и Кучаев буквально заставил себя переменить образ жизни — поехать куда угодно: в глушь! В Саратов! К тёте Фени на блины! В преисподнюю! Туда, куда упрётся указательный палец раскрученного глобуса! Писатель, если он даже посредственный, — но кто признается в собственной посредственности!? — должен жить новым. Иначе, какой он к дьяволу писатель!
Так или примерно так, думал Максим Кучаев, собираясь в этот неблизкий и, неожиданный для всех — прежде всего, для себя! — путь…
— Земеля! Хватит иероглифы на бумаге выводить! — Гаранин ни за что не хотел оставлять Кучаева в покое. — Слушай сюда внимательно: если чего недоброго, забуксуешь на этой золотоносной жиле, если фортуна повернётся к тебе тухлым местом, разыщи меня — помогу!
Кучаев оторвался от блокнота и невольно рассмеялся, — "вот нахал!"
— Это как понимать прикажешь? Сам-то ещё не знаешь, где ночевать придётся! Что завтра с тобою будет! И, вообще, примет ли тебя тундра?
— Шо-о! Не знал бы, что ты бухгалтер, подумал бы: ты один из тех витий-писак, которые во все времена мозги полоскали рабочим, колхозникам и прочим, приравненным к ним!? Но я тебя, земеля, знаю уже как облупленного, сколько смердящего кофе повыпито на этих нюхальницах, именуемых аэровокзалами…Что, бухгалтер, этот огромный сарай в Тикси можно назвать авиапортом!?.
Кучаев был того же мнения, но по своей журналисткой привычке, "видеть хорошее даже в плохом", согласно горьковской теории социалистического реализма, наперекор собственной песне, постарался если не найти "хорошее в плохом", то хотя бы разрядить обстановку.
— По-моему, тундра всё-таки должна тебя принять.
Гаранин выдал головокружительную улыбку, тряхнул кудрями, слегка тронутыми молодой, всё ещё украшающей сединой.
— О какой тундре речь!? Примет, не примет!? Что она — баба, твоя тундра? Серёге Гаранину только бабы обеспечивают в жизни полный комфорт. И пока бабьё существует на свете, то, как минимум, Серёге обеспечена сносная жизнь в любом закуточке земного шара. Вот оно, бабьё, где у меня, бухгалтер!
— Понятно, — сказал Кучаев, — с вами всё ясно. Основная специальность — альфонс!
— Это я то — альфонс! Это я-то собираюсь жить за счёт женщин? Обижаешь, гражданин начальник. Я вкалывать люблю. Но надо знать: за что. За какие тити-мити! А бабы прокладывают курс и освещают путь на труднопроходимых дорогах. Понял, бухгалтер!?
Гаранин стал называть Кучаева бухгалтером после длительной остановки в Тикси. Там у буфетной стойки у них и вышел примечательный разговор, после которого и родилось "бухгалтер".
Поглощая мутную бурду, которая с претензиями была названа "кофе по-турецки", Сергей Гаранин, как бы, между прочим, — очень любопытный человек оказался! — поинтересовался:
— Из отпуска в родные пенаты возвращаетесь?
— Что вы! В Арктике бывать ещё не приходилось, — ответил Максим Кучаев. — ещё предстоит узнать, с чем её едят.
Сергей Гаранин усилил напор: чего Максим Кучаев забыл в этом жестоком северном краю, где двенадцать месяцев зима, а лето лишь наступает в остальные месяцы календаря? Сам-то Серёга знал, для чего он стремится поближе к северному полюсу. Он-то знал, для чего другие едут туда же!
— Леонидыч! Всё-таки ответь мне, ты-то для чего стремишься в эту поибень? Поднять пенсионный потолок? Золотоискатель? Взрывник? — куча вопросов.
Кучаев отрицательно покачал головою.
— Ни то, ни другое, ни третье! Я больше привык орудовать перышком. Хотя в молодости…
Кучаев хотел сказать, что в молодости ему пришлось потрудиться и грузчиком, и сцепщиком вагонов, и электриком…хотел сказать, что по электрической специальности он поработал многие годы, пока не стал писателем, а, когда стал писателем, его пригласили в газету…
Кучаева сразу же определили в непереиздаваемые писатели, а это означало, что пишет он не детективы, которые пользуются необыкновенным читательским успехом и не состоит в штате Высшего Комсостава, то есть, не является начальником над писателями! И место Кучаева, — газета, если он собирается кое-какие денежки заработать и для семьи.
Но Сергей Гаранин не дал возможности, даже мысленно, дорисовать развёрнутую биографию:
— Пером, значит, сейфы вскрываешь, бухгалтер?
— М…м-могу, если понадобится, и по этой части. Приходилось и с бухгалтерскими бумажками возиться.
— Сальдо-бульдо, бульдо-сальдо и… ваших нет!
Кучаев промолчал, не стал распространяться, при каких обстоятельствах он перебирал бухгалтерские бумажки. После пристального знакомства с "приходящими-исходящими" в городской или областной газете появлялся фельетон со всеми вытекающими из него последствиями.
Это было ещё то время, когда газета, — особенно партийная! — могла что-то сделать, а не только привлекать внимание!
Серёга Гаранин задумался, — не пальцем же деланный! — "может ревизор!?" Сразу же сделался серьёзным и сказал так, на всякий случай:
— Попадёшь за письменный стол, бухгалтер, будешь насчитывать зарплату, не забудь и меня грешного, нолик какой припиши! Не забудешь?
Кучаев вместо ответа вежливо отстранил Гаранина от иллюминатора, который всё-таки пытался что-нибудь разглядеть в сумраке ночи, и приплюснул свой нос к холодному стеклу.
Со страшной скоростью приближалась белая без теней пелена и сквозь взвихренные потоки воздуха и снега, появились сигнальные красные огни и колеблющие тени побежали по освещенной прожекторами земле…
Толчок!.. Рычание двигателей! Остановка!.. Внутрисамолётный динамик заговорил чётким, хорошо поставленным голосом: "Температура за бортом минус сорок один!"
Бр-р! И Кучаев, и Гаранин поёжились от такого сообщения. Вот это да! Южные жители — последние десятилетия ни Кучаев, не Гаранин, — короткометражные командировки в Москву, в Ленинград и прочие разные города, не в счёт! — не покидали пределов Крыма. А если и случалось махнуть в более холодные края, то — летом. В Крыму и плюсовая температура — 3–4 градусов по Цельсию — да ещё с ветром! — заставляет укутываться потеплее, а тут…
Самолёт двигался по ледяной поверхности — «ТУ» сел прямо на реку Колыму. Многометровый лёд Колымы служит в зимнее время надежной взлетно-посадочной полосой! Пробежал самолёт многие сотни метров, необходимые для укрощения стремительного бега и, зарулив к зданию аэропорта, замер, завершив гигантскую работу. Тот же самолётный динамик разъяснил:
— Багаж получите в здании аэропорта!..
Максим Кучаев рассматривал уютное здание аэровокзала: деревянная реечная обшивка, на стенах — чеканка. Упряжки и олени во всех видах. Телевизор вделан чуть ли не под потолок и приходится опрокидывать голову, чтобы разглядеть на экране фигурки людей, взмахивающих руками — из-за гомона звука не слышно. Чисто, тепло, уютно. Не то, что в сараюшных аэровокзалах Норильска, Тикси, Чокурдаха…
Но ни чеканки, не уют-тепло — разве удивишь этим человека с материка!? — люди поразили Максима Кучаева и Сергея Гаранина. Даже не сами люди-человеки, а меха на них.
Вот на солидном дяде — огромная шапка. Рыжая. С красноватым отливом. Сразу и не сообразишь, с какого зверя содрали шкуру.
Кучаев еле успевал крутить головою, всюду — меха, меха, меха…А в просторный зал аэровокзала продолжали прибывать всё новые и новые меха, меха, меха: лисьи, волчьи, норковые, песцовые, ондатровые.
Подошёл Гаранин, подмигнул доверчиво.
— Расстроился, бухгалтер? Не дрейфь и не мочись раньше времени в варежку, мы с тобою ещё прорвёмся на Перекоп!
Сказал, рассмеялся и растворился в толпе, в которой он чувствовал себя, — прости Господи за дремучий штамп! — как рыба в воде.
Что в Арктике водятся песцы, Кучаев знал, конечно, давно. Но, чтобы в таком количестве! Знал и то, что добывать зверьё и снимать с них шкуры частным образом, запрещено! Знал, что даже скупка и продажа пушнины и мехового сырья диких животных карается законом. Мех — валюта государства российского!
Но что из того!? Не куплены же эти соболи, горностаи и песцы всех цветов в магазинах! Или законы для Арктики неписаны!?
Максим Кучаев глазами отыскал Гаранина, кивнул ему. Серёга в момент протиснулся сквозь плотную толпу.
— Ну, земляк, до побаченья, я — в редакцию, — сказал Кучаев.
— Зачем? — настороженно посмотрел на него Сергей.
Кучаев улыбнулся. Как объяснишь, что все дороги писателя и журналиста в незнакомом городе или посёлке, начинаются от крыльца редакции?
— Может работу предложат подходящую.
— Ну, ну. А где та редакция, хоть знаешь?
— Найду, — ответил Кучаев.
— Не знаешь!? Сейчас узнаем! Айн момент!
Сергей взял за локоть первого попавшего "песца":
— Не подскажешь, любезный, где в этом странном городе находится редакция газеты… Э…э…запамятовал название. Это просто беда, когда не знаешь и забудешь!
— Вам — "Колымку"?
Гаранин вопросительно посмотрел на Кучаева. Тот кивнул головой.
— Её и разыскиваем, родимый!
— Буквально в пяти минутах отсюда! Как выйдите из здания аэровокзала, сразу же свернёте направо, подниметесь по лестнице и сразу — редакция газеты "Колымская правда". Двухэтажное здание. Вывеска на нём.
— Благодарю, родимый…
Гаранин подхватил Максима Кучаева под руку, вывел на мороз и, показывая на виднеющую впереди лестницу, круто поднимающуюся вверх — будто видел её тысячу раз! — произнёс:
— Эта лестница и выведет тебя в люди! Кисточку тебе в одно место и — лети, лети, родимый. Наш уговор помни: в случае чего — Серёга Гаранин поможет. На диком Севере надо кучковаться. Ну, — он протянул руку, — целоваться не будем, целуюсь только с женщинами…
Проводив Кучаева, Гаранин вернулся в зал ожидания. Огляделся. Подсел к миловидной женщине, распушенной, пожалуй, больше других. На ногах — торбаса, расшитые бисером, ондатровая шуба. Чтобы иметь такую шубу, нужно опустошить целый водоём! Шапка-магаданка из голубого песца и мех бывшего зверька под неоновым освещением загадочно и скорбно серебрится.
— Здравствуйте, — поклонился ей Гаранин и выдал одну из своих обворожительных улыбок. — Прилетели или улетаете?
— В отпуск, — улыбнулась женщина и поправила мизинцем выбивающуюся из-под магаданки рыжую прядь крашеных волос. — С мужем, — почему-то поспешила добавить.
Сергей Гаранин притворно вздохнул, словно признание о существующем муже огорчило его.
— А я вот… прилетел. Здесь собираюсь работать. Шофёром.
— В Черском жить можно, — обрадовала его женщина, — особенно — шоферам. А снабжение здесь, считайте, столичное.
— Интересуюсь, — Гаранин показал на песцовую шапку, — в магазинах они имеются? Презент хочу сделать одной знакомой. Такой же симпатичной, как и вы.
Женщина рассмеялась, открыв рот. Не рот — Клондайк золотоносный!
— Что вы! Этого в магазинах не найдёте. Это шапка, — она тряхнула головою, и мех загадочно засеребрился, — обошлась мне…
И она назвала такую умопомрачительную сумму, что Гаранину стало не по себе!
— Как так!? — поразился Кучаев бешеной цене.
— А вот так! — доверительно, уже как старому знакомому, ответила женщина, снизив голос до полушёпота. — Муж… нечаянно… подстрелил песца…Ну, кто-то заметил… Доложил кой-кому. Те подсчитали убыток…А какой он убыток природе!? Зверь он и есть зверь. Дикий. По тундре бегает. Кто их считает?.. Мне правда намекали, в лапу кой-кому дать, а сколько не сказали!
Женщина неожиданно рассмеялась:
— Сереженька… Вас действительно Сергеем зовут?
— Что я вас обманывать буду. Особенно вас…
— Так вот, Серёженька, взятку надо было дать самому начальнику милиции. Самому!..
— Ну, дорогуша моя, это ещё не повод для смеха.
