Читаем Кокон онлайн бесплатно

Комната отца, расположенная на нижнем этаже, была украшена трофеями его охотничьих подвигов: головами каменных баранов, серн, лосей, пекари, снежных барсов, а Дэнни на стенах своей комнаты наверху развесил, приколов их булавками, хрупкие тела махаонов, данаид и ванесс.

Отец устраивал экспедиции, переносил различные лишения, пробирался сквозь джунгли, карабкался на скалы, чтобы добыть эти экспонаты, Дэнни же собирал свои на полях и в садах по соседству с домом. Карьера коллекционера для отца, вероятно, закончилась; его же едва начиналась.

Дэнни было одиннадцать лет, его отцу сорок шесть, дому, в котором они жили, век или больше: еще никто не смог указать точный возраст. Мистер Пирибог, бывший деревенский почтальон, теперь уже неспособный к работе, рассказывал, что он помнит время, когда круглого окна лестничной площадки второго этажа еще не существовало, а миссис Блисс говорила, что в прежнюю пору нынешняя кухня была кабачком. Она знала это от своего отца. Сердце дома, используя термины отца Дэнни, было очень старым, но в целом здание претерпело значительные изменения, расширения, стены были заново оштукатурены. Отец достроил комнату, в которой сейчас и располагались его трофеи; комната ребенка по происхождению была, надо полагать, чердаком, поскольку на стропилах потолка, высоких и очень покатых, проглядывали гвозди с квадратными шляпками, и кое-где балки еще соединялись при помощи деревянных колышков.

Комната, служившая спальней и игровой Дэнни, не имела на первый взгляд ничего старинного. Голубой ковер покрывал паркетный пол, портьеры были желтыми, а низ кровати сине-белым. Обои, которые мать мальчика выбрала перед тем, как их покинуть, изображали желтые ивы на бледно-голубом фоне, и пришпиленные к стенам бабочки смешивались с этим рисунком. Уже давно отец не входил в комнату. Он хорошо знал, что коллекция чешуекрылых, как он ее называл, приколота булавками к стенам, но оставался в неведении, какие повреждения нанесла она красивым обоям и, следовательно, не мог делать сыну внушения. Под каждым образцом на голубых обоях расплывалось пятно цвета мастики. Это был жир, сочившийся из трупов насекомых по мере их высыхания.

В углу комнаты находился обитый кретоном ящик, скрывающий в себе остатки прошлых увлечений Дэнни: погнутые поезда и обломки рельсов, старый трансформатор, батареи, покрытые кристаллами цинковой соли, грузовики, ветряные мельницы, представляющие собой кое-как соединенные кубики и планки, измятые и изорванные книги, страницы и гравюры которых были изрисованы цветными карандашами, гироскоп, резиновый мяч, и где попало в глубинах покоились медведь, обезьяна и кукла мужского пола со шрамом на щеке, там, куда Дэнни ударил ее ногой, обутой в конек. В другом углу были гордо расположены принадлежности его нынешней деятельности. Сачок для ловли бабочек, прислоненный к стене, и на низкой подставке банка с цианидом, маленький пинцет и булавки, блестевшие в своем футляре из черной бумаги так же зловеще, как хирургические инструменты.

Посвятив себя год назад коллекционированию бабочек, Дэнни обнаружил, что может разнообразить свои занятия дополнительным, намекающим, интересом, вводя в коллекцию не только собственно бабочек, но и этих же насекомых на первых стадиях развития. Набивая молочные бутылки, коробки из-под обуви и другие подходящие емкости гусеницами и куколками, он участвовал с теми, что выжили в каком-то алхимическом действе. Стоя на коленях, полностью погруженный в свое занятие, он наблюдал кропотливые превращения гусеницы, освобождающейся от оболочки, выпотевание, служащее для прикрепления покрова куколки к веточке или нижней стороне листа, и, наконец, результат, который ничто не позволяет предвидеть: законченное совершенное насекомое. Это было так, словно открываешь коробочку с сюрпризом, поскольку Дэнни еще не научился предсказывать, какой цвет, какой размер, какая форма гусеницы даст в итоге капустницу, ванессу или махаона.

Приближался конец лета, и Дэнни запретил молодой служанке открывать для проветривания окна. Резкое колебание температуры, говорил он, повредило бы гусеницам и куколкам. Когда же служанка сообщила отцу, что в комнате Дэнни из-за всех этих насекомых и препаратов стоит нездоровый запах, последний лишь повторил ее замечание сыну, без особой, впрочем, настойчивости. Дэнни издал короткое бурчание, показывающее, что он хорошо расслышал, и на этом все кончилось. Отец, писавший книгу о джунглях, скалах и хищниках, очень мало беспокоился тем, что происходит на верхнем этаже.

Таким образом, едкий запах разложения органических веществ, прошедших преобразование в телах насекомых, распространялся по мансарде, а жировые пятна, красовавшиеся под экспонатами, постепенно расползались по стенам, все более и более обесцвечивая обои.

В книге: «Бабочки, которых мы должны знать лучше», присланной ему на Рождество тетей, Дэнни вычитал, что можно сделать «замок» для гусеницы, поместив ламповое стекло, закрытое сверху, в цветочный горшок, наполненный землей. На собственные сбережения он купил ламповое стекло в деревенской лавчонке и приготовил описанное жилище. Это устройство было таким изящным и несмотря ни на что таким чарующим, что он решил предназначить его для особо редкого образца. Ему пришлось ждать до конца октября, чтобы найти экземпляр, достойный «замка».

Он проводил обследование лесосеки между двумя полями. Почва здесь была столь каменистой, что ее никогда не возделывали, и полоса диких зарослей тянулась, как шпага, разделяя плодородные земли, прилегавшие к ней с обеих сторон. Дэнни ни разу не добирался до этих краев, и только возрастающая вера в свою власть над природой придала ему в этот момент смелости. Месяц назад он отказался бы от какого-либо путешествия в это место; из предосторожности он обошел бы даже оба поля, примыкавших к нему. Но сейчас, когда ползающая в своем мире из стекла и картона жизнь перед его глазами обретала форму, изменялась и превращалась, Дэнни испытывал подобие тех чувств, которые, по его мнению, были чувствами Бога. Эту метаморфозу, защищенную от всяческого нежелательного контакта и от непредвиденного воздействия, Дэнни наблюдал на всем протяжении, от гусеницы и куколки до законченного существа, только что появившегося на свет, с его таинственно подрагивающим телом. В его власти было прервать эту волшебную цепь их развития на любой стадии, которая бы ему понравилась. В маленьком масштабе он действительно был подобен Богу. И эта мысль придала ему храбрости перелезть через камни старой стены и проникнуть в пол-арпана густого леса.

Осеннее солнце, косым лучом подсвечивающее хрупкий пейзаж, низко зависло на западе, как блуждающий огонек. Редкие птицы, не покинувшие эти края, устраивали хриплый концерт: самые благозвучные и яркие уже пустились в свой полет к югу. Хотя листья деревьев выставили напоказ желтизну старости и охру угасания, кустарники, как и повилика, большей частью были зелеными. Вооруженный пинцетом и собственным всемогуществом Дэнни осматривал еще живые веточки и листья.

Колючие кусты рвали его обувь и царапали колени, однако ничем кроме обычных шелкопрядов с диких вишен, старания Дэнни не были вознаграждены. Но уже в сумерках, продолжая обследовать листья, облепленные сассафрасом, он обнаружил экземпляр, превзошедший его самые честолюбивые ожидания. На первый взгляд в полумраке это походило скорее на съежившегося дракона, чем на гусеницу. Когда Дэнни дотронулся до него, он увидел, что одутловатое тело сжалось, как обычно делают гусеницы; подобное поведение убедило его, что перед ним на самом деле гусеница и, стало быть, нечего пугаться. С помощью пинцета он осторожно отделил чудовище от веточки, положил в коробку, которую всегда носил при себе и, задыхаясь на ходу и не обращая внимания на повилику и кусты ежевики, помчался домой.

Когда он вошел, был час обеда; отец уже сидел за столом. Правой рукой он подносил ко рту ложки супа, а левой перелистывал страницы книги. Дэнни взбежал по лестнице, стуча башмаками.

— Ты опаздываешь, мой мальчик, — сказал отец между двумя напечатанными фразами и двумя ложками супа.

— Знаю, папа, — ответил Дэнни, не останавливаясь, — но я кое-что нашел.

Еще одна фраза и еще одна ложка.

— Сколько раз я тебе говорил выражаться более определенно. Кое-что! Это может быть чем угодно, от своей дороги в жизни до монетки в кармане старой куртки.

Дэнни бросил с площадки второго этажа:

— Это именно кое-что: я не знаю, что это такое.

Отец заворчал, но когда он дочитал абзац, подбирая в супе последний кусочек мяса, и произнес в адрес сына: «Что бы то ни было, оно подождет, пока ты пообедаешь», глаза Дэнни уже не отрывались от этой штуки за ламповым стеклом.

Даже при ярком электрическом освещении это походило на рептилию. Для гусеницы размер очень большой, от десяти до двенадцати сантиметров, прикидывал Дэнни; окрас мутно-фиолетовый, а в нижней части темно-желтый. На каждой оконечности находилось по три выступа в форме рожек киноварного цвета; они заметно загибались внутрь и были покрыты маленькими жесткими волосками. Изо рта выдавались наружу небольшие щупальца, напоминающие клешни ракообразных; кожа была морщинистой, как у черепах, брюшные сегменты четко выделены. Ножки еще не были снабжены подобиями хоботков, присущих обычно гусеницам; они имели форму маленьких чешуйчатых шипов.

Экземпляр действительно был достоин своего «замка». Он не фигурировал ни в одном из иллюстрированных атласов Дэнни; он сохранит его в тайне, и потом, когда после метаморфозы предъявит миру крылатое насекомое, известность отца, которую тот приобрел, добывая редких животных, побледнеет рядом с его собственной. Единственное, о чем он смог догадаться, исключительно из-за размеров, это то, что имеет дело с личинкой бабочки скорее ночной, чем дневной.

Он все еще был погружен в созерцание, когда служанка принесла поднос.

— Вот, — сказала она, — поскольку мистер настолько занят, что не находит времени, чтобы пообедать, как все маленькие мальчики. Если бы это зависело только от меня, вы бы остались голодным. — Она опустила поднос на стол и скривилась. — Фу! Что же может так вонять в этой комнате? Что там у вас теперь?

Она принялась осматриваться.

— Выйдите отсюда, — заорал он, готовый на нее броситься. — Выйдите!

— Нет и речи, чтобы я отсюда вышла, если вы так со мной разговариваете.

Он поднялся и в бешенстве вытолкал массивную служанку наружу, захлопнул дверь и закрыл на ключ.

Она что-то кричала за дверью. Дэнни не разобрал, что именно, да ему и дела до этого не было, поскольку он сам орал изо всех сил: «И больше никогда не приходите!» После чего девушка скатилась с лестницы и отправилась искать отца Дэнни.

Как и можно было ожидать, тот посочувствовал ее судьбе, согласился, что необходимо принудить сына к известной дисциплине, а затем, вернувшись к своей трубке и рукописи, выкинул все это из головы.

На следующий день Дэнни сказал горничной, что отныне запрещает ей входить в комнату, ни для того, чтобы заправлять постель, ни делать уборку.

— Еще посмотрим, — сказала она, — не будет ли это тем удовольствием, на которое я и не смела рассчитывать в этом мире, если мне никогда не придется входить в эту вонючую комнату.

Она снова обратилась к отцу Дэнни, и на этот раз, явно неохотно, он позвал ребенка.

— Этель говорит, что ты не хочешь ее пускать в свою комнату, — сказал он, глядя на него поверх очков.

— С этим нельзя больше мириться, — ответил Дэнни. — Понимаешь, папа, она ничего не смыслит в гусеницах, коконах и во всех этих вещах, и после нее повсюду такая неразбериха.

— Но кто же станет заниматься заправкой твоей постели, уборкой пыли и остальным?

— Я сам, — объявил Дэнни. — Это справедливо. Если я не хочу, чтобы входили в мою комнату, то должен буду заняться всем этим сам: убирать постель, например, наводить порядок.

— Сказано по-солдатски, мой мальчик. Я понимаю твои чувства, и если ты действительно желаешь пойти на соглашение, взяв на себя определенные обязательства, то я не вижу, почему этому не быть. Но, — и он навел на ребенка разрезной нож, выточенный из моржового клыка, — если твоя комната не будет чистой и приведенной в порядок, мы будем вынуждены отменить данную привилегию; не забывай об этом.

Отец, радуясь тому, что встреча не приняла тягостного оборота, которого он боялся, сказал сыну, что тот может идти. С этого дня Дэнни носил ключ от комнаты в своем кармане.

Поскольку гусеница отказалась от всего набора листьев, предложенных ей, а перестают они есть перед переходом в состояние куколки, Дэнни понял, что в тот момент, когда он снял ее с побега сассафраса, она как раз была занята приготовлением своего кокона. Теперь гусеница находилась в состоянии возбуждения, близком к конвульсиям; она передвигалась в своем ламповом стекле, переползая с сучка на сучок, на первый взгляд бесцельно, на самом деле — выискивая, где бы прикрепиться. Наконец, после целого дня, проведенного в этом блуждании, гусеница прицепилась к развилке веточки и принялась плести свой кокон. Еще через двадцать четыре часа шелковый аламбик [1]был закончен.

Теперь Дэнни нечего было наблюдать; тем не менее, он простаивал часы напролет, устремив глаза на кокон, обвисавший на стебельке сассафраса, как паразитический нарост. Сосредоточенность Дэнни была такой, что, казалось, его взгляд разрывает шелковый покров и просматривает в мельчайших деталях таинство, разворачивающееся внутри.

Дневные выходы Дэнни на поиски обычных куколок случались все реже и реже. Они представляли для него теперь интереса не более чем гранаты для любителя изумрудов. Его худое загорелое лицо сделалось отекшим, а ладони белыми и постоянно влажными.

Месяцы зимы тянулись нескончаемо, и затаенное нетерпение Дэнни распространялось только на то, что находилось внутри кокона. Его комната была холодной, никогда не проветривалась, так как необходимо было поддерживать низкую и постоянную температуру, чтобы кокон мог просуществовать в забытьи до весны. Постель заправлялась лишь изредка, и толстый слой пыли и грязи покрывал паркет. Раз в неделю горничная оставляла у двери половую щетку и совок для мусора, а также чистые простыни. Дэнни забирал только эти последние, и они образовывали на полу комнаты кипу, к которой он не притрагивался неделями. Отец интересовался его здоровьем лишь для того, чтобы к положенному по закону и ипохондрическому письму своей жене добавить постскриптум, упоминающий о том, что их сын чахнет, и когда он получал встревоженный ответ, спрашивал мимоходом у Дэнни, хорошо ли тот себя чувствует. Утвердительный, хотя и осторожный ответ ребенка, похоже, вполне его удовлетворял. Он посылал жене открытку, сообщавшую, что сын уверяет его в своем добром здравии, и на этом считал собственные обязанности исполненными.