Читаем Когда цветут реки онлайн бесплатно

То колено реки Янцзы, которое, приближаясь к границе провинции Хубэй, вступает в ущелье Ушань между двух непрерывных цепей гор, богато быстринами и порогами. Скорость течения достигает здесь ужасающей быстроты, и от ударов воды о подводные камни на несколько километров кругом слышен глухой рев. Широкая водная пелена вспыхивает поперечными серебряными дорожками и пенится на камнях крупными каскадами, разбрасывая кругом белую пену. Шум отдается далеко в горах, а горы в среднем течении Янцзы безлюдны, черны и поросли густыми дикими лесами.

Солнце встает. Среди ровного гула воды с реки доносится долгий, унылый человеческий крик, перекатывающийся в горах: «Ха-хе! Э-хе-хе!»

Снизу идет лодка. Десяток полуголых, бронзовых от загара людей ташит ее по берегу на канате. Они напрягаются разом, почти повисают на своих лямках.

Снова хриплый крик — и лодка подвигается вперед на пять — шесть метров.

Лодки, идущие вверх, путешествуют часто по месяцу. Никакая сила не может их продвинуть навстречу могучему течению реки, кроме человеческой. Назад они проделывают тот же путь в три дня. Надо протащить лодку возможно дальше, пока солнце не взошло и не покрыло испариной мускулистые спины.

— Ха-хе!

Эта лодка особенная. Она похожа на плавающий дом с крышами, арками и галереями. На ее мачтах видны подтянутые кверху, как шторы, тростниковые паруса. На ней два рулевых — один спереди, другой сзади. Оба в куртках, но с голыми ногами. И оба, напрягая все силы, почти висят на балках рулей.

На этой лодке полощутся красные праздничные флажки. Корма вся заставлена ящиками, а подле них сидит с трубкой в руках молодой человек, не по летам рыхлый и важный. На нем великолепная шелковая кофта с широкими рукавами. Рядом на циновке сидит на корточках широкоплечий человек в синей просторной куртке и остроконечной соломенной шляпе. Левая щека у него рассечена.

— Да, — говорит он, задумчиво глядя на крутые берега реки, — все вздорожало, уважаемый, даже покойники повысились в цене.

— Как это может быть?

— Вздорожала земля на могилы, Ван Ян продал весной греть своего участка, чтобы достойно похоронить почтенную мать.

— Неужели так дорого?

— Нельзя хоронить где попало. Родовые могилы находятся как раз на границе чужой земли. Ван Ян хотел было выкопать яму рядом с могилой бабки, но там-то уже не его земля.

— Почему же он но похоронил мать с другой стороны?

— Нельзя, уважаемый! Он отправился к Ван Лао, прорицателю. Тот подумал, погадал и велел хоронить именно под старым деревом утун, что на чужой земле. Там самый благоприятный фыншуй[2]*.

— Вот как! Чья же это земля?

— Того, — коротко сказал человек с рассеченной щекой, кивнув головой через плечо, — там…

— Кто там? — спросил его собеседник, пристально вглядываясь в берег узкими острыми глазами.

— Ван Чао-ли.

— «Отец»?

— Да, их «отец». Он взял у Ван Яна треть его участка и разрешил похоронить почтенную мать на своей земле. Так они столковались.

Человек в шелковой кофте рассеянно пустил клуб дыма из своей трубки.

— На месте Ван Чао-ли я взял бы деньгами, — сказал он.

— Извините за вмешательство в ваш разговор, — раздался сзади чей-то высокий, несколько гнусавый голос. — Старинные писатели думали, что если купцу нужны деньги, го помещику нужна земля.

Человек с трубкой посмотрел на говорившего. Это был скромно одетый человек в очках, с коробочкой для туши и кистей у пояса; судя по платью, горожанин.

— В наше время деньги нужны всем, — сказал человек с трубкой и отвернулся.

— Денег ни у кого нет в этой деревне, — заметил человек с рассеченной щекой, пристально разглядывая горожанина.

У этого горожанина было сухое, неподвижное лицо. Глаза его прятались под густыми бровями, почти всегда нахмуренными.

— Осмелюсь спросить: почтеннейший господин не является ли писцом? — продолжал человек с рассеченной щекой.

— Нет, — сухо ответил горожанин. — Я продаю стихи. Этот товар дешевле, чем ящики.

— Какие ящики?

— Те. которые за вашей спиной.

— А что там?

Путешественник в шелковой кофте весело улыбнулся и выколотил трубку,

— Это мои ящики, — сказал он. — Я везу товар заморских дьяволов.

— Япянь?

Тот кивнул головой.

— Изволили купить в Кантоне у англичан?

— Нет, в Шанхае у американцев.

— Эти американцы тоже продают япянь?

— Продают. И дешевле, чем англичане.

— Выгодная торговля?

— Кое-как сводим концы с концами. — насмешливо ответил купен.

— А таможенная стража? А заставы?

Купец сделал вид, что не расслышал этого вопроса…

Солнце встает. Резкие тени бороздят горы, и самая высокая из вершин вырисовывается темным пятном над светлыми макушками остальных. Набегает облако и наводит прозрачную тень на вершины и склоны. Пожелтевшая трава долин ждет дождя, чтоб превратиться в пышный зеленый ковер. Она еще резче выделяет голые причудливые извивы гранитных хребтов.

На ящиках написано: «British India Opium»[3]*.

Между двумя горами и рекой стоят несколько десятков желтых глиняных домишек, утопающих в густой, жирной грязи. По берегам Янцзы бродят стада черных свиней, возятся и купаются в волнах голые ребятишки. Вокруг деревни, на склонах, зеленеют всходами рисовые поля. На полях видны согбенные фигуры в больших конусообразных соломенных шляпах. Стоя по колени в воде, они разглядывают рис и, причмокивая языками, разгибаются, чтобы угрюмо взглянуть на яркий диск солнца. поднимающийся из-за горы. Слишком долго светит солнце — месяц подряд без перерыва. Слишком много солнца — это ведь тоже беда. С берега доносятся визг и скрип водокачек, приводимых в движение буйволами, на спине у которых смеются от восторга бронзовые, узкоглазые, веселые мальчуганы. Визг становится громче. Ветер доносит издалека заунывное «ха-хе».

Снизу идет джонка. В деревне многие ждут ее с нетерпением.

Деревенька эта, заброшенная между двумя горными громадами, носит поэтическое название «Чанлешаньгу», что значит «Долина Долгих Удовольствий».

Она такая же, как и другие деревни в районе среднего течения Янцзы. Между редко разбросанными глинобитными домиками, не имеющими ни одного окна на улицу, поднимается прямо из грязи четырехгранная глинобитная башня, окруженная крепостной стеной. Это не крепость — это закладная контора.

Угрюмые с бойницами стены хранят всякую рухлядь: старые котелки, зазубренные ножи, засаленное тряпье, пропитанное потом целой жизни. Китайский крестьянин в те времена не снимал одежды, пока она не падала с него. Тогда он нес ее закладывать и получал связку дырявых монет, нанизанных на шнурок, или крошечный мешочек риса.

Своего риса ему не хватало.

Закладная контора принадлежит богатому человеку — Чжан Вэнь-чжи. Он пришел в эту деревню из провинции Хубэй еще юношей и первоначально был начальником деревенской стражи. С тех пор прошло много лет. Чжан Вэнь-чжи разбогател, стал давать деньги взаймы под проценты, да еще прикупил себе самой лучшей земли. Так он и стал тухао, то есть мироедом. Сам он невзрачного вида, небольшого роста, жирный, похожий на борова. Его боится вся деревня и даже вся округа. Сам «отец» Ван Чао-ли относится к нему с уважением. Все знают, что, с тех пор как Чжан Вэнь-чжи стал значительным лицом в деревне, нападения разбойников в этом районе совершенно прекратились. Говорят, что он тайно откупается от них деньгами.

А много развелось разбойников за последнее время…

— Лодка! Джонка! Джонка снизу! — кричит кто-то и бежит по деревне прямо через лужи.

Такой лодки давно уже не видели — с прошлого года. Место глухое…

На полях разгибаются фигуры в соломенных шляпах и говорят друг другу: «Смотри, едет Фу…»

Одни говорят это радостно, другие — печально.

Ван Ян, молодой Ван «с нижнего края», произносит это имя с грустью. Зато отец его, почтенный Ван Хэ, очень рад гостю. Он тихо плетется по бережку. Он слеп, лицо у него землистого цвета, иссохшее, как старый пергамент, голова трясется и губы шепчут что-то неразборчивое — не то «Фу», не то «япянь»,

Джонка вышла из-за поворота. На корме сидят все те же трое пассажиров.

— Мало людей на берегу! — сердито говорит купец.

— Засуха… — отвечает его спутник с рассеченной щекой, внимательно рассматривая деревню. — Извините, если я скажу, что не все радуются вашему уважаемому приезду.

Купец нахмурился:

— Долги надо платить в срок. Я не могу больше ждать. Времена тревожные… Что слышно на переправе?

— Я недолго пробыл на переправе и слышал очень мало.

— Но я видел, как вы долго беседовали с кем-то в харчевне, — заметил поэт.

Острота вашего зрения поистине удивительна, — с усмешкой сказал человек с рассеченной щекой. — Да, я встретил земляка. Он недавно был на юге. Там нехорошо.

— Что именно нехорошо?

— Из Гуанси приближается целая армия — как говорят, хорошо вооруженная. Идут с семьями, со всем скарбом. Но главе их некто, называющий себя Небесным Царем.

— Тише! — беспокойно сказал купец.

— Я полагаю, что это новые разбойники, — сказал поэт.

— Так их называют чиновники в городах, — уклончиво ответил человек с рассеченной щекой. — У них нет кос, и они режут косы всем[4]*.

— А еше что они делают? — спросил купец.

— Они истребляют всех маньчжур, какие им попадаются на пути, — и чиновников, и военных, и вельмож.

— А много их?

— Кажется, не меньше десятка тысяч, уважаемый.

— К'го же эти разбойники? Откуда они взялись?

— Это крестьяне южных провинций, уважаемый. Бедность, как вы знаете, не располагает к смирению. Да еще голод…

— А купцов они трогают?

Человек с рассеченной щекой лукаво улыбнулся:

— Нет, не трогают. Они не интересуются деньгами. У них все общее, и деньги складывают в общую кассу.

— Я уже слышал об этом, — пробормотал купец, — мне говорили, что они не любят купцов.

— Я думаю, смотря каких купцов, уважаемый…

Купец смутился. Он понял, что его подозревают в трусости.

— Без денег жить нельзя! — сказал он раздраженным голосом. — Кто этот Небесный Царь?

— Говорят, что он сын крестьянина из Гуандуна. Он пытался получить ученое звание, но провалился на экзаменах. Потом на него снизошел небесный дух, и он стал проповедовать. Ом внушает своим воинам веру в единого бога. Поэтому они разрушают кумирни и храмы и особенно буддийские монастыри. У них на головах красные повязки, а волосы длинные, распущенные по плечам. Они вооружены пиками, саблями; есть даже пушки. Они жгут грамоты помещиков и уничтожают долговые расписки. Они говорят, что земля должна принадлежать всем, а не только помещикам. Я думал, что вы все это знаете лучше меня, уважаемый?

— Я слышал что-то подобное, — со вздохом ответил купец. — А как в этой деревне? Спокойно?

Собеседник посмотрел на него внимательно.

— Засуха, — сказал он.

Купен снова вздохнул.

— Глухое место, — успокоительно прибавил человек с рассеченной щекой. — Вот и конец нашему пути. Смотрите, вас ждут сыновья самого Ван Чао-ли с паланкином. А меня, кажется, ждет мой брат.

— Разве у вас есть брат? — спросил поэт.

— Разве я не говорил об этом, почтенный учитель?

— Я не слышал. А какую бумагу передали вам на переправе в Цзэйцзинь?

Человек с рассеченной щекой встал и низко поклонился.

— Ваше острое зрение покинуло путь верной службы, — проговорил он изысканно. — Мне ничего не передали на переправе.

Джонка подходит к берегу. Рабочие бросают лямки и хватаются за канаты. Еще одно «хэ-хэ-э!» — и лодка причаливает. Купец, важно переваливаясь, сходит на песок.

Долина Долгих Удовольствий лежит перед ним во всем своем великолепии. Между глинобитными домиками стоят группы мощных ив и камфарных деревьев. Толстоствольные вистарии, густо усыпанные кистями лиловых цветов, обвивают стволы столетних деревьев и сплетаются с их ветвями. Чокание дроздов висит в воздухе. Сверху спускаются босые девушки с бамбуковыми коромыслами на плечах. Они одеты в просторные синие блузы и широкие штаны до щиколоток. Их загорелые, мускулистые ноги уверенно месят грязь. Они несут тутовые листья и скромно приветствуют приехавших: «Цинчжу нин!»[5]*1

Три сына Ван Чао-ли, упитанные круглолицые юноши, засовывают веера за воротники, прижимают сложенные вместе кулаки к груди и отвешивают церемонный поклон «шестой категории», называемый «цзо-и».

Фу отвечает таким же поклоном и направляется к паланкину. Некоторое время он спорит, утверждая, что этот паланкин слишком прекрасен для такого незнатного человека, как он. Наконец он соглашается усесться в паланкин. Народ собрался со всех концов. Деревенские люди стоят и смотрят на важного, величественного Фу. Здесь много морщинистых, изможденных лиц, много нахмуренных лиц. суровых, мрачных. К купцу относятся по-разному. Иссохшие, мутноглазые, желтые старики улыбаются беззубыми ртами. Здесь и Ван Хэ, отец Ван Яна. Он подобострастно наклоняется к купцу, не видя его, и шепчет:

— Япянь?

Купец важно кивает головой. Ван Хэ обнажает свои бескровные десны. Он рад. Это один из самых счастливых для него дней в году.

Долину Долгих Удовольствий называли иначе «Деревней Ванов». «Называли», потому что теперь ее нет. Вся деревня была населена Ванами. Всего было Ванов пятьдесят одна семья, и все они происходили от общего предка, который пришел сюда из далекой северной земли в незапамятные времена. У Ванов был общий храм предков, в котором на главном месте красовалась деревянная таблнчка с именем первого Вана.

Но не все Ваны были одинаковые.

В частности, те Ваны, которые жили на восток от Люйхэ, небольшого мутного протока, впадающего в Янцзы, носили синие куртки и широкие соломенные шляпы. Жизнь их заключалась в том, что они с утра до вечера копались на крошечных клочках земли, стоя по колено в воде.

Их было пятьдесят семей на восточной стороне Люйхэ. По ту сторону протока жила всего одна семья. Тамошние Ваны носили халаты и маленькие круглые шапочки, а жизнь их заключалась преимущественно в том, что они раскуривали трубки.

Курить целый день день китайскую трубку — нелегкое дело. В трубку влезает табаку всего на одну затяжку.

Каждые пять — шесть минут приходится тянуться за щипчиками и класть новую порцию табака. Так как это дело утомительное, особенно в жару, то самый старший Ван «по ту сторону», Ван Чао-ли, «отец», завел себе мальчика.

Мальчик этот был родственником Ван Чао-ли и звали его Ван Ю. Происходил он с восточной стороны протока.

Набивать трубку было скучно, а получать щелчки и щипки еще скучнее, потому что «отец» Ван Чао-ли щипался очень больно. От каждого шипка на целый день оставалось красное пятно, а от некоторых даже синеватое. Впрочем, пятна были почти не видны, потому что кожа у Ван Ю была очень смуглая.

От скуки Ван Ю посматривал в окно. Из окна была видна часть больших каменных ворот, которые вели в усадьбу Ван Чао-ли. Эти ворота были главной достопримечательностью усадьбы. На них было высечено красивыми знаками следующее мудрое изречение:

И это не было ложью. Один из братьев Ван Чао-ли действительно дважды экзаменовался и получил степень «цзюйжень».