Читаем Книга судьбы онлайн бесплатно

Лето 1987 года выдалось чрезвычайно боевым. Рейды следовали один за другим, об отдыхе мечтать не приходилось, да никто и не мечтал. Каждый выход сопровождался боестолкновением и результатом, но на этот раз группа безуспешно бродила по сопкам уже третью ночь, и следующим утром, после выхода на заданное место, ровно в шесть утра разведчиков должны были забрать вертолеты. Десятки километров, проглоченные за трое суток, оказались пустопорожними. Возглавлял группу 21-летний лейтенант Латаев Сергей по прозвищу «Прикол». Прозвище ему было дано не за то, что он был такой уж шутник – так, в пределах нормы молодого циничного армейского коллектива. Просто день рождения у него был 1 апреля, что само по себе было приколом.

Одиннадцатая боевая операция лейтенанта Латаева подходил к концу. За пять месяцев службы здесь он успел прослыть везучим командиром: каждый его выход в «поле» заканчивался результатом, и что самое важное – без потерь. Бойцы рвались идти с ним в бой, так как награда за пару таких рейдов была почти гарантирована. Начиная с четвертого выхода, мудрый комбат исправно писал на лейтенанта представления к награде, понимая степень риска и мастерства молодого командира. Однако где-то в штабе с устным комментарием «мало прослужил» очередное представление летело в урну. Пока Латаеву было достаточно уважения бойцов и более опытных командиров, однако о награде ему все-таки мечталось.

Сергей понимал, что после очередной боевой операции запас везения становится все меньше и меньше, поэтому напряжение с каждым выходом росло. Вот и сейчас, неожиданно для самого себя, Латаев решил остановиться на соседней сопке, то есть, не доходя до условленной точки. Ночь выжалась прохладной и лунной, светло было совсем как днем, разве что свет был неестественно серебристым.

Боец головного дозора внезапно остановился и тут же присел, подняв согнутую в локте руку, остальные отреагировали разведчики мгновенно залегли. Лейтенант на корточках подобрался к головному дозору, высунул голову из-за валуна и посмотрел в направлении, обозначенном ефрейтором Ивановым. У подножья сопки, в неглубоком мандехе, стояла тентованная «барбухайка» с задранным капотом. Ефрейтор срывающимся от возбуждения голосом прошептал:

– Товарищ лейтенант, халява!

Латаев отрицательно помотал головой. Он уже привык в таких случаях полностью полагаться на интуицию. Как будто невидимая рука вела его все эти пять месяцев, помогая выжить самому и спасти жизни других.

Боец уже умоляющим тоном опять зашептал ему на ухо:

– Товарищ лейтенант, ну хоть бухнем разок из «мухи», – сказал он, имея в виду реактивную противотанковую гранату, – а потом поглядим, что будет.

Латаев внимательно смотрел вниз: рядом с машиной никого не было видно. В принципе, можно было согласиться на предложение бойца, риска особого не предполагалось, но голова сама собой снова мотнулась в знак твердого отказа.

Лейтенант вернулся к разведчикам и, обращаясь к заместителю командира взвода, громким шепотом, так, чтобы слышали все, сказал: – Сидим тут до рассвета, а с появлением вертолетов обозначим себя дымами – заметят нас, а там посмотрим… Тут и до площадки подскока недалече.

Уставшие бойцы сразу попадали спать, выставленное охранение добросовестно приступило к своим обязанностям. Латаев мгновенно заснул, и, как показалось, тут же проснулся от толчка в плечо.

– Ну, товарищ лейтенант, вы даете, – изумленно шептал боец из охранения.

Лейтенант не сразу понял, чем он вызвал такое восхищение, а когда увидел, в чем дело, изумился не меньше остальных. На всех вершинах сопок вокруг «барбухайки», включая ту, которая была их целью, сидели «духи». Свободная, то есть занятая ими, была единственной, наверное, потому что была тактически не выгодной. Это была хорошо организованная засада с приманкой в качестве «барбухайки».

– Петруха, – обращаясь к радисту, зашипел Сергей, – вызывай «грачей» и предупреди, что тут «бородатых» целый кагал.

Дважды радиста просить не пришлось, ведь это был вопрос спасения и его жизни тоже. Бойцы стали деловито готовиться к бою. Сергей прислонился к валуну спиной и тоже начал доставать пачки патронов. Понимая, что для него это будет не прицельная стрельба, а сплошное целеуказание, лейтенант стал снаряжать еще один магазин. Он распечатал сразу две пачки патронов, поочередно доставал патроны то из одной, то из другой – один трассер, один простой. Достал из подсумка гранату, разогнул чеку и положил перед собой, а в освободившийся подсумок ссыпал оставшиеся патроны.

Все происходило спокойно и размеренно, будто люди готовились к какой-нибудь мирной плотницкой работе, раскладывая инструмент, а не к кровопролитной схватке. Минут через десять все было готово. Сергей сидел, прикрыв глаза, и мысленно прокручивал возможные сценарии боя, изредка выглядывая из-за валуна, чтобы проконтролировать действия «бородачей».

Нарастающий грохот послужил командой к бою – в небе появилось звено «грачей». В первую очередь надо было обозначить себя, чтобы не попасть в собственную «мясорубку», и Латаев скомандовал: «Поджигай!»

И как только оранжевый дым набрал силу и в полном безветрии потянулся к небу, дал первую очередь трассерами в направлении господствующей вершины.

«Бородачи» быстро сообразили, где находится группа, и понимая, что стрельба по самолетам бесполезна, всю мощь своего стрелкового оружия обрушили именно на разведчиков. Бойцы дружно ответили тем же.

Не успело отработать одно звено «грачей», как в работу включились самолеты, пришедшие на им смену. Одновременно в небе появились осиные точки вертолетов, и среди них только пара Ми-8 для эвакуации бойцов, а остальные – огневой поддержки.

«Грачи», отработав, ушли, их тут же сменили «вертушки». Шипенье выпущенных реактивных снарядов завершалось грохотом разрывов. Ответный огонь со стороны вражеских позиций ослаб, а затем прекратился вовсе. Группа спецназа продолжала вести стрельбу, но, скорее, только для того, чтобы выпустить волны азарта, охватившего всех при виде разгромленного противника. Внизу в мандехе полыхала «барбухайка», исполнявшая роль живца. По ней, конечно, не преминули «бухнуть» из «мухи».

Пара вертолетов, выбирая место для посадки, стала снижаться. Это был знак для Латаева, и он скомандовал: «Всё, уходим!»

Бойцы так же спокойно, как после завершения учебных стрельб, начали собираться, готовясь к отходу и последующей эвакуации. Пока группа бежала к месту посадки вертолетов, из них уже высадились бойцы, которые прибыли на подмогу. На этот раз собирать трофеи и «бакшиш» выпало им. Командир досмотровой группы, приветственно помахал рукой и прокричал сквозь вой вертолетов: «Счастливо, Серега!»

Латаев пересчитывал людей, хлопая по спине каждого, прежде чем тот ввалится в «вертушку». Сам он, едва схватившись за алюминиевый проем, почувствовал, как его втаскивают внутрь сразу несколько пар рук.

Уже в вертолете лейтенанту стало страшно, когда он представил, что могло бы быть, не прислушайся он в очередной раз к собственной интуиции…

* * *

Свет настольной лампы стал блекнуть, а обстановка в кабинете обретать более ясные очертания. Черный кожаный диван оказался коричневого цвета, ряды темно-серых книг – разноцветными. Мебель, во мраке ночи казавшаяся тяжелой и громоздкой, под окрепшими лучами солнца становилась невесомой и стройной. Наступал новый день, но с его приходом энергия творческого прилива ослабла, как завод механической игрушки, а затем и напрочь иссякла. Николай Харитонович со злостью отбросил ручку. Она, прокатившись по столу, упала на пол, издав трескучий звук. Фантазии ушли так же неожиданно, как и появились. Самочувствие резко ухудшилось.

Николай Харитонович Бессонов, литератор средней руки, имел несколько публикаций в различных толстых литературных журналах – пара повестей о сельской жизни и несколько статей и заметок в газетах. Вся эта серость была опубликована благодаря его другу писателю Кудеярову, обласканному властью и славой.

Бессонов и Кудеяров дружили с детства и были прямой противоположностью друг другу: Кудеяров, наделенный довольно глубоким писательским талантом, и бездарный Бессонов. Тем не менее, их дружба была искренней и равноправной. Кудеяров добросовестно пристраивал в издательство очередной опус своего друга, благо, что не так уж и часто это приходилось делать вследствие малой творческой плодовитости Бессонова. Николай Харитонович всю жизнь тяготился таким положением дел, но так уж распорядилась природа: одарив литературным талантом их обоих, поделила его между ними далеко не поровну.

На сей раз, похоже, все получалось иначе. Бессонов начал писать роман внезапно, под влиянием какого-то внутреннего озарения. Однажды вечером, поссорившись с женой, он ушёл спать отдельно, в свой кабинет на диван. Повернувшись к стене, он закрыл глаза и попытался заснуть, но вместо ожидаемого забытья в сознании вдруг стали возникать картины горных пейзажей, среднеазиатские кишлаки, обстреливаемые из орудий, какой-то лейтенант с вполне конкретной внешностью, именем и фамилией. Бессонов быстро вскочил с дивана, сел за стол и начал торопливо записывать всё, что ему только что привиделось

Роман получался о войне, не какой-то конкретной, а о сложной и непонятной, без линии фронта и боевых порядков. Где и за что воевали солдаты – ему было неведомо, но роман получался глубоким и захватывающим. Николаю Харитоновичу и самому уже было интересно, что будет дальше и как сложится судьба главного героя – лейтенанта Латаева. Имя и фамилию Бессонову тоже придумывать не пришлось, он как-то сразу ее знал, так же как и его прозвище – Прикол. Бессонов сам, не будучи фронтовиком и не имея к армии ни малейшего отношения, описывал технику, вооружение и тактические действия так, как будто всю жизнь только этим и занимался. Он точно называл наименования боеприпасов, терминология и команды были профессиональными настолько, что автору самому приходилось удивляться, откуда он это знает. Получались своего рода мемуары о том, чего в его жизни никогда не было.

Когда накатывал очередной приступ загадочных фантазий, Бессонов как бы впадал в транс, и рука сама едва успевала записывать фразы и предложения, непонятно откуда возникавшие в его сознании. Одно он мог сказать точно: мук творчества он не испытывал. Более того, не было даже мыслительного процесса как такового, а тем более планов и набросков будущего произведения. Просто рука писала – и все.

В тот раз, когда Николай Харитонович начал писать этот роман, он всю ночь провел за столом в непрерывной работе. Оказавшись не готовым к такому темпу, он писал на том, что попадалось под руку, вернее, под ручку. Бумажные салфетки, обрывки листов, старые черновики – все шло в работу. Ручка была хорошая, шариковая, с надписью «Закопане» – ему ее привез в подарок Кудеяров из командировки в Польшу. Бессонов едва успевал проставлять номера на исписанных листках, чтобы потом не запутаться.

Все прекращалось внезапно. Каждый раз Николай Харитонович с силой отбрасывал ручку и несколько минут сидел, не осознавая происходящего. Однажды он, глядя на не вовремя вошедшую жену, долго не мог сообразить, что это за женщина и откуда она тут взялась. По мере того, как приходила узнаваемость реалий обстановки, его начинала бить лихорадка. Вот и сегодня, трясясь от внезапно нахлынувшего холода, он лег на диван и прохрипел: «Оля…»

Услышав его слабый зов, немедленно вошла жена Ольга, держа стакан с горячим чаем в одной руке и стопку с коньяком – в другой. Она поставила стакан на табурет рядом с диваном, поднесла, как микстуру, стопку коньяка и вышла из кабинета. Через минуту вернулась с пледом в руках и заботливо накрыла мужа, старательно подоткнув со всех сторон. Затем задвинула плотные шторы, выключила настольную лампу и тихонько вышла.

Лихорадка постепенно проходила, и судороги, пробегавшие по телу, становились все слабее и реже. Николай Харитонович сел на диване, шумно прихлебывая, выпил чай с лимоном и без сил вновь упал на подушку. Сейчас ему было необходимо поспать несколько часов, как тяжелобольному после кризиса, а уж потом, набравшись сил, приняться разбирать исписанные листы и перепечатывать их на пишущей машинке набело.

Исправлений в тексте, за исключением орфографических ошибок, практически не было.

* * *

…Лейтенант Латаев сидел в курилке штабного модуля. Он болел. Помятое и опухшее, заросшее рыжей щетиной лицо несло на себе отпечаток глубокого похмельного страдания. Латаев, в принципе, был малопьющим, но вчера его понесло. Сказались более чем годичная усталость, близость долгожданного отпуска и полученный, наконец-то, орден – все пересеклось в одной пространственно-временной точке и вылилось в грандиозную пьянку. Официальным поводом был врученный под аплодисменты личного состава орден Боевого Красного Знамени. При этом аплодисменты были не меньшей наградой, чем сам орден. Они означали, что орден был по-настоящему заслуженный, в противном случае он вручался бы в гробовой тишине. Такое тоже бывало, и не так уж редко.

Орден висел на груди лейтенанта и дробно позвякивал, трясясь вместе с отравленным алкоголем организмом его владельца. Тяжелый похмельный синдром требовал немедленного излечения, но «лекарство» принимать было нежелательно.

Несмотря на то, что в «мероприятие» накануне было втянуто все командование батальона, сегодня субординация требовала соблюдения уставных армейских формальностей. Подчиненный должен был предстать перед очами начальства хоть и больной, но не пьяный.

Лейтенант ожидал вызова к начальнику штаба батальона для получения отпускных документов, чтобы назавтра убыть к месту его проведения, то есть домой в Союз. Завтра было еще не скоро, здесь, на войне, планов далее, чем на вечер сегодняшнего дня, не строили – и то не ранее обеда. Короче говоря, завтрашний день был за пределами обозримого, а пока лейтенант сидел на скамейке, тщетно пытаясь трясущимися руками прикурить сигарету.

Спички в дрожащих руках ломались одна за другой. Во вкопанной бочке-урне уже лежало полкоробка переломанных. Потерпев неудачу, Сергей поднял глаза, взгляд его с трудом поймал в фокус посыльного по штабу ефрейтора Иванова. Докопавшись до умной мысли в своем воспаленном мозгу, лейтенант поманил его пальцем.