Читаем Княжич, князь (СИ) онлайн бесплатно

— А этот, никак, жив, братие! — услышал он над собой.

На голову полилась вода, и правый висок тут же полыхнул болью. Шершавая ладонь осторожно прошлась по лбу и щекам. Он с усилием разлепил веки — сквозь багровую пелену расплывчато проступило седобородое морщинистое лицо под монашеским куколем и темные глаза, в которых металось пламя факелов.

— Жив! — удовлетворенно повторил бородач.

С другой стороны склонилось еще одно лицо, более молодое:

— Говорить можешь? Кто ты, юнак?

Алый полог застилал даже мысли. Быстро растущая боль толчками расползалась от виска по всей голове.

— Яг… Ягдар… Вукович.

— Княжич, стало быть. А таинно имя у тебя имеется, княжич Ягдар, а?

— Да повремени ты с этим, брат Косма, яви милость. Лучше пособи — за ноги вон берись. Ну-ка…

Две пары рук бережно подхватили его и понесли. Из темноты смутно показались деревянные ребра телег, расслышалось сдержанное фырканье лошадей.

— А ты голову, голову-то ему придерживай с бережением! Вот так, вот так. Братие, мешки да кошницы отсель на иные повозки поперетаскивайте скоренько, ослобоните место. Сенца, сенца вот сюда подгребите. С боков такоже… Давай-ка, брат Иаков, трогай с Богом, не мешкай.

— Братие, надобно, чтобы отец игумен еще хотя бы с пяток повозок благословил. А может, и поболе того потребуется: сколь ратников-то ведь полегло! Охти-охти… Приими их, Господи, аще во имя Твое крещены — о том Тебе одному ведомо.

Телега дернулась и вспышка багряной боли опять погрузила княжича Ягдара в забытьё.

Когда тележный скрип и перестук копыт мало-помалу стихли вдали, из зарослей орешника почти беззвучно выехал всадник. Придержал коня, сбросил с плеч длинный темный плащ. Неспешно сложив и скатав его, затолкал в седельную суму. Свет полной луны, заливавший лесную поляну, отразился неяркими бликами на тарконских доспехах. Поведя головой по сторонам, всадник то ли прислушался, то ли пригляделся к чему-то. Затем тронул поводья, направив коня поперек колеи вглубь леса.

Спустя некоторое время повозки вернулись, значительно увеличившись количеством. Часть из них осталась на дороге, часть свернула в травы поляны. Черные фигуры резво попрыгали наземь, засуетились. Опять вспыхнули и замелькали среди окрестных деревьев факелы; зазвучали, перекликаясь, голоса:

— Брат Никон, окажи милость: вон в той сторонке такоже поищи.

— А в ельничке-то кто-нить уже проглядывал, братия?

— Покамест по одному на повозку, по одному кладите. По двое — лишь когда все прочие заполнятся.

— Брат Мартирий, а коли все одно места не хватит — чать, и по трое придется?

— Я те дам «по трое»! Может, еще и вповалку удумаешь, Господи помилуй? Однако совсем еще малец ты, брат Харитон. И не столь годами, сколь разумом. О почтении к усопшим хоть что-либо слыхать приходилось ли, а?

— Брат Мартирий, так разве ж я это… Уж ты, Христа ради, того…

Тела павших со сноровистой бережностью быстро переправились на повозки, а огни факелов еще какое-то время продолжали перемещаться по лесу вокруг поляны.

— Что там у вас, братие?

— Да вроде как боле никого не осталось.

— Тогда и назад пора, пожалуй. Всё иное доглядим после, когда уж отец игумен благословит.

— И без нас получше доглядят, брат Мартирий: довелось мне краем уха услыхать да краем глаза узреть, как отец игумен спешного гонца к дубравцам отряжал. Ратиборовы «неусыпающие», доложу я вам…

— Вот и не доложишь, брат Харитон! Что там в наставлениях-то прописано о празднолюбопытствующих? Всё, всё. Помолчи, ради Бога. Возвращаемся, братие! Ломовые повозки уж по белу дню пригоним, я так мыслю.

— А ломовики-то тут на что еще занадобятся?

— Господи, помилуй мя, грешного! Брат Харитон, разуй глаза да голову употреби: что это такое? И вот это? И вон то?

— Дык лошади же. Ну тоись, ихние туши дохлые. А-а-а…

— Вот те и «а-а-а», смышленый ты наш. Эй, брат Иаков! Ты давай трогай, а мы уж — как-нить за тобою.

В скором времени стрекот сверчков да звенящий шелест цикад, перемежаемые редкими вскриками ночных птиц, возобновились надолго и стали понемногу затихать лишь когда яркий круг луны над лесом постепенно померк в посеревшем небе.

Меж высокими травами заструились призрачные ручейки предутреннего тумана, из которого вдруг начали подниматься в рост и вновь пропадать люди в охристо-зеленых рубахах и таковых же портах, заправленных в мягкие сапожки с низкими голенищами. Затем на поляне появился русый короткобородый человек средних лет. Внимательно оглядевшись вокруг и навычным движением оправив под плетеным поясным ремешком белую рубаху, он сделал поднятой рукой какой-то знак. По обе стороны от него возникли двое молодых и безбородых.

— Всё уяснили? — спросил еле слышно человек в белом.

— Да, Ратиборе, — почти одновременно и столь же тихо отозвались оба. Потом один из них, поколебавшись, добавил:

— Княжича спасли — то славно. Однако напрасно отец Варнава наказал все остальные тела тогда же прибрать: мы бы многое куда получше уразуметь могли.

— Уж как есть, — коротко ответил тот, которого назвали Ратибором, и обратился к другому:

— Хотко, сейчас солнце взойдет, туман рассеется. Ты у нас самый востроглазый — оглядишься со своими людьми еще разок. Братия монастырские лишь часть оружия собрали, всё прочее подберите до последней мелочи, потом надобно будет доставить в обитель.

Хотко кивнул согласно:

— Павшего воина надлежит хоронить со всем, что было при нем.

— Наши обычаи отца Варнавы не касаются, ему другое важно.

— Ратиборе, — опять заговорил первый, протягивая в сторону руку, — я приметил, что вон в том орешнике…

— Общий совет — лишь по возвращении. Не забыл? Или это не подождет?

— Подождет, Ратиборе. Прости.

— Прощаю. Теперь все домой. Хотко, ты со своим полудесятком остаешься.

Мир был белым. Густо пах липовым цветом и воском. А еще щебетал по-птичьи да приговаривал время от времени медным голосом недалекого колокола.

— Очнулся, я гляжу, — обрадованно сказал кто-то совсем рядом. — Ну, слава тебе, Господи!

Княжич Ягдар перевел взгляд с белого сводчатого потолка в сторону говорившего. Голова была чем-то основательно стянута, двигалась с трудом. При ее повороте в правый висок немедленно постучалась боль. У растворенного окошка обнаружился сидящий на коротконогом стольце молодой послушник с рыжеватым пухом на подбородке и раскрытой книгой на коленях.

— Где я?

Сиделец аккуратно заложил страницу вышитой крестами закладкой, захлопнул книгу и столь же аккуратно уставил ее на полочку:

— Ставропигиальная обитель в честь Преображения Господня. Третьего дня тебя, княжиче, посередь ночи привезли беспамятного. Сейчас-то как чувствуешь себя?

Княжич скосил глаза на правую руку и грудь, спеленутые чем-то пропитанными и остро пахнущими полотняными лентами, с осторожностью попробовал пошевелить поочередно разными частями тела. Покривился — некоторые движения отзывались болью за ребрами, а пальцы правой руки под обмотками и вовсе ощущались будто не своими.

— Живым себя чувствую — да и слава Богу за то.

— Крещен, я так разумею. А истинно имя каково?

— Кирилл.

— А я — Лука. Наверное, есть хочешь?

— Еще и как.

— Мигом обернусь. Ты это… полежи пока, ага?

Княжич Ягдар-Кирилл пожал плечами, насколько позволяли пелены, и слабо усмехнулся. Брат Лука упорхнул.

Он вздохнул, закрывая глаза.

Ждать пришлось недолго, вскоре за дверью послышались шаги. В келью, пригнувшись на входе, стремительно вошел статный черноволосый монах в мантии, клобуке и с пятиконечным кипарисовым крестом на груди.

— Здравствовать тебе, княжиче! — проговорил он негромким звучным голосом. — Я — игумен Варнава, настоятель сей обители.

— Благословите, отче, — Кирилл завозился, неловко попытался приподняться.

— Лежи, лежи! — властно остановил его отец Варнава, благословляя и подавая для поцелуя жесткую кисть руки. — Вначале потрапезничаешь, а уж после беседовать станем — или по-иному пожелаешь?

Он повернулся в сторону вошедшего следом брата Луки. Сиделец бережно прижимал к груди низкую плетеную корзинку с парой дымящихся горшочков, большой глиняной кружкой под крышкой и горкой хлебных ломтей.

— После. Э… То есть, поем после, — сказал княжич стесненно. — Говорите, отче.

Настоятель сотворил быстрый знак креста. Лука осторожно опустил принесенное на поставец рядом с изголовьем, поклонился и вышел, неслышно прикрывши дверь за собою. Отец Варнава придвинул столец поближе, присел. Голубые глаза из-под густых черных бровей цепко ухватили взгляд Кирилла:

— Стало быть, ты Ягдар-Кирилл Вукович… Таинное, истинное имя отца каково?

— Иоанн. Э… Князь Гуровский и Белецкий.

— Верно, верно… Ведом мне твой отец, изрядно ведом — некогда в юнаках у князя Турянского вместе пребывали, да и после…. Возможно, удивишься, но тебя, княжиче, такоже вижу не впервые. Если не ошибаюсь, последний раз довелось пять лет назад без малого. Возмужал-то как, изменился — даже и не узнать сейчас.

— А я отчего-то совсем не помню вас, отче! — с некоторым смущением ответил Кирилл.

— Не должен и не можешь помнить — дело далеко за полночь было, спал ты уже крепко. Вуку тогда захотелось похвастать младшим, которого я еще не видел. Родительская гордость, понимаешь ли… Он лишь ненадолго дверь к тебе приотворил — показать. Вот только запамятовал я: то ли наверху твоя светелка была, то ли внизу?

— Наверху, отче.

— И это верно.

Кириллу показался странноватым вопрос о точном месторасположении его светелки, а еще ему стало любопытно, почему или зачем настоятель монастыря очутился в их доме глубокой ночью. Он приоткрыл было рот, но из стеснения передумав, осторожно откашлялся. Этого определенно не стоило делать: под ребрами мгновенно отозвалось болью.

— Так какими же судьбами, княжиче, ты бой близ нашей обители принял? Путь к нам держал?

— Да. Послание отцовское вез с собою.

— Вот как. И где ж оно?

— С изнанки поддоспешника на груди кишень потаенная имеется, в ней… Я при полном доспехе был, когда братия меня еще там, в лесу, в сознание привели. Хорошо это помню! — Кирилл забеспокоился, оторвал голову от подушки. Отец Варнава остановил его повелительным движением руки. — Кто да где раздевал после того — не ведаю, уже опять в беспамятстве пребывал. Велите сыскать, отче!

Игумен кивнул и позвал не оборачиваясь:

— Брат Лука!

Испуганный сиделец влетел в келью, торопливо поклонился.

— К отцу ризничему. Весь доспех и одежды княжичевы — сюда.

Брат Лука исчез. С галереи донесся быстро удаляющийся топот ног.

— Кто напал на вас? Сколько их было?

— Не могу сказать, отче, кто и зачем. Поджидали нас, засаду учинили. И видать, заранее сговорились о действиях, потому как навалились слаженно: враз и со всех сторон. Из кустов придорожных огненным боем малую часть коней и почти половину дружины в одночасье положили. Лучники да самострельщики тоже в чаще таились. Мечники потом на открытый бой вышли, до дюжины насчитал. Речей не вели, себя никак не объявляли. А еще чуть поодаль человека разглядел в темном плаще и полном доспехе тарконском — ни сам в сечу не вступал, ни знаков кому-либо не подавал. Мыслю, надзор вел.

— Открыто?

— Нет. Он в орешнике на краю поляны хоронился.

— Весьма любопытно. Как же ты смог высмотреть его — в ночи да посреди боя-то?

— Ну… Просто глянул туда, так что ли… Вроде как почуял, что именно там он и должен быть. Его и заметно-то не было в глубине, но я все равно увидел. Не только глазами, а вдобавок как-то по-другому. Затрудняюсь правильно пояснить.

— Хм… Еще более любопытно. Да ты продолжай, продолжай.

— Ага. Отче, из людей моих кто жив остался?

— Только один. Кто таков, не ведаем. За мертвого поначалу приняли. Уже вместе с прочими обмывать несли, да некто из братий взор живой случайно приметил. Тяжел он, по сей день в забытьи. Остальных вечор отпели по чину «Аще крещены…»

Поразмышляв над чем-то, отец Варнава прибавил полувопросительно:

— Два десятка ратных сопровождали тебя.

— Да, отче.

— Изрядно. Впору посольской свите. Когда отъезжали, дома всё ли благополучно было?

Кирилл поколебался, проговорил осторожно:

— Да вроде как.

За дверью опять послышались торопливые шаги, сопровождаемые лязгом и позвякиванием.

— Молитвами святых отец наших… — затянул нараспев новый голос.

— Аминь, аминь! — нетерпеливо прервал настоятель, поднимаясь.

Приземистый краснощекий отец ризничий внес спутанную перевязь с мечом и ножом, верхние брони и шелом с бармицей. Следом за ним запыхавшийся Лука втащил целый ворох прочих ратных одежд.

— Здесь оставляйте, — рука опустилась, указывая место, и тут же вновь поднялась в коротком знаке креста. — Спаси, Господи!

Опять оставшись наедине с Кириллом, отец Варнава подошел к куче на полу. Присев на корточки, поднял шелом; повертел, придирчиво оглядывая:

— Знатный удар был, что и говорить. Голова-то как, княжиче?

— Слава Богу, цела, отче.

— Да это, знаешь ли, мне и самому приметить удалось.

— А… Ну да. Память какие-то чудные дела творит — многого вспомнить не могу, как ни стараюсь. И еще не то снилось, не то мерещилось всякое несуразное. Временами казалось, что наяву происходит.

— Понятно и не удивительно.

Он оставил шелом, взялся за нагрудный доспех. Пальцы пробежались по рядку железных чешуй — согнутых, местами почти перерубленных пополам.

— Кровью не кашляешь?

— Нет. Но дышать тяжело. Особенно, если глубоко.

— Отец Паисий, лекарь наш, сказывал, что у тебя то ли трещина в одном из ребер, то ли даже перелом — точнее определить не берется. Как уйду, опять навестит. Благословляю пребывать в строгом послушании у него. А хорош, хорош! — последнее относилось к мечу, который отец Варнава тем временем вытащил из ножен. — Вилецких мастеров работа, Браничева школа. Славно поработал, переточить потребуется.

— Вы, отче, и в оружии толк знаете.

— Так не игуменом же меня родила матерь моя, княжиче.

Вернув меч обратно в ножны, отец Варнава перешел к кожаному нераспашному поддоспешнику:

— Да уж… Еще малость — и тебя тоже отпевать могли бы.

Внимательно осмотрел изнутри, пошарил старательно. Нахмурился:

— Кишень была зашита?

— Да, отче, — сказал Кирилл, морщась и осторожно прикасаясь пальцами к правому виску, где под льняной повязкой опять проснулась тупая пульсирующая боль.

— Разорвана. И пусто в ней. Что с тобою, княжиче? Может, кликнуть отца Паисия?

— Не надо, отче, — терпимо… Я вспомнил! Да! Было два послания.

— Вот как. А где ж другое?

— Другое… Сейчас, сейчас… Ага! Оно в том же поддоспешнике, только внутрь вшито, между слоями кожи. Со спины. Как же я забыть-то мог? Ну да, вот теперь в точности припоминаю: отец сам и вшивал, отчего-то никому из скорняков не доверил. Да еще и приговаривал при этом, дескать, у доброго воина там целее всего будет.

— Верно, доводилось мне слыхать от Вука подобные слова.

Отец Варнава потянулся к поясной перевязи, вынул нож. Мельком оглядев его, примерился кончиком острия к обрезу подола стеганого поддоспешника и принялся сноровисто отделять один слой кожи от другого. На пол посыпался свалявшийся конский волос. Вспоров простежку, осторожно просунул внутрь руку, извлек наружу сложенный вчетверо и убористо исписанный с обеих сторон листок тонкой, но плотной синской бумаги. Развернул. Подойдя поближе к оконцу и откинув голову, побежал глазами по строчкам. Между густыми бровями обозначилась вертикальная складка.