Читаем Клокотала Украина (с иллюстрациями) онлайн бесплатно

Описание

Петр Иосифович Панч - один из основоположников украинской советской литературы. За сорок лет творческой деятельности он написал более ста произведений - романов, повестей, рассказов, общий тираж которых приближается к четырем миллионам экземпляров. Роман "Клокотала Украина" - эпическое полотно о подготовке и первом этапе освободительной войны украинского народа против польской шляхты в середине XVII столетия. В романе представлена широкая картина событий бурного десятилетия 1638-1648 годов. Автор показывает, как в украинских народных массах созрела идея восстания против гнета польской шляхты и католической церкви, как возникла и укрепилась в народном сознании идея воссоединения с братским русским народом и как, наконец, загремели первые громы восстания, вскоре превратившегося в грандиозную по тому времени войну. "Клокотала Украина" - это роман о народе. В нем выведена вереница образов, представляющих самые различные сословия и общественные группы того времени. Талантливо нарисованы образы вождей восстания - Богдана Хмельницкого и Максима Кривоноса. Этих двух самобытных, непохожих друг на друга людей объединяло главное - понимание целей справедливой освободительной борьбы. События, изображенные в романе, завершаются политическим и военным триумфом восставших - оккупанты изгнаны с Украины, Богдан Хмельницкий активизирует переговоры с послами русского царя о воссоединении Украины с Россией.

Авторизованный перевод с украинского И. КАРАБУТЕНКО и А. ОСТРОВСКОГО.

Издательство: Известия

Год:1961

ДУМА ПЕРВАЯ

Земля Польская. Украина Подольская,

Уж не год, не два с той поры миновало,

Как на земле христианской добра не стало,

Как зажурилась и слезами омылась бедная вдова,

Да то не бедная вдова, а наша родная земля.

ДИКОЕ ПОЛЕ

I

На север от Богуслава, в урочище Маслов Став, жил хутором старый казак Добрыдень. Хата его была крыта камышом, внизу темной купой стояли вербы, а на гору тянулся густой терновник. Перед зимним Николой, в начале декабря, по снежным наметам на хутор приехал брат жены — Верига с дочкой. Такому гостю все в доме обрадовались, а больше всех хозяин. Верига был именитый казак, он ходил с гетманом Сагайдачным в Кафу, воевал турок под Хотином и не раз переплывал на утлых челнах Черное море.

Каждая баталия оставляла на теле казака какую-нибудь отметину, так что все лицо Вериги было в шрамах, бровь рассечена, одно ухо порвано, другое и вовсе отрублено напрочь, а на левой руке не хватало трех пальцев. Почти каждый казак имел какие-нибудь следы стычек если не с турками, то с татарами, а то и с польской шляхтой, потому Верига среди них не выделялся. Невысокого роста, но широкоплечий, словно из дуба вытесанный, он и в сорок лет еще вскакивал на коня без стремени.

Услыхав его зычный голос, Добрыдень встрепенулся.

— Недаром сорока стрекотала. Здоров будь!

— Челом тебе, пане Каленик!

— Спаси бог, Гнат. Будьте нам и себе рады!

— Так, говоришь, сорока? Ежели одна — не угадала.

— Да вижу — с дочкой.

— Дочь не в счет... Вот тебе, Яринка, тот самый дядько Добрыдень, который два дня отбивался от всей турецкой армии.

— Да и то не взяли бы, хотя нас было только сорок, — живо подхватил старый казак. — Пещера была такая, что и пушек не страшно. Сидим да дули им показываем... Но проклятые басурманы дымом доняли. А главное — заряду стало не хватать.

Ярине шел пятнадцатый год, а в эту пору героические подвиги пьянят воображение, как доброе вино. Немало наслышалась она о них от отца. Во все глаза смотрела Ярина на высокого, мужественного старика с седым оселедцем, заложенным за ухо. Левый рукав его белой рубахи болтался пустой.

— А теперь пан Сморчевский, побей его гром, на барщину гонит. Будто я уж и не казак, будто я на его землях сижу. Иди отрабатывай, Добрыдень!

— А мы за них, проклятых, кровь проливали, — в тон ему добавил Верига.

— Как же. Еще и ребелией [Ребелия — здесь: бунт. См. Словарь устаревших слов в конце книги] обзывают. Уже мы разбойниками стали!

— Завтра и не то еще услышишь, Добрыдень.

— Так сорока еще будет стрекотать?

— И не одна.

Из боковушки вышла дородная женщина в желтом платке и коричневом кунтуше. На увядшем лице блестели молодые еще глаза, такие же насмешливые, как и у Вериги. Хозяйка держала за руку дочь Теклю, смотревшую на гостей исподлобья, — вот-вот убежит.

Рядом с нежной, стройной, как березка, Яриной Текля казалась приземистой и неуклюжей, как сноп гречишной соломы.

— А сыны, наверное, казакуют уже? — спросил Верига, обняв за плечи сестру и племянницу.

— Здравствуй, брат... Доказаковались, что и сказать стыдно: поехали наши хлопцы в лес по дрова для пана. Как попал мой Каленик в выписчики [Выписчик – исключённый из списка реестровых казаков] — жизни не стало. Совсем в хлопов превратили. Вот охота немного поддерживает, — и она кивнула на шкурки, развешанные на стене. — И то бери разрешение у рендаря [Рендарь – арендатор].

— Завела уже панихиду, — буркнул Каленик, которому, видимо, было неприятно обо всем этом вспоминать.

— Ворчи, ворчи, ты только на это и годен, а я казацкого рода, говорила и говорить не перестану: не будет жизни, пока не скинем панского ярма.

— Пробовали, — снова проворчал Каленик и беспокойно посмотрел на девушек. — Идите себе, дивчата, в боковушку.

Сестры взялись за руки и, еще стесняясь друг друга, перешли в соседнюю комнату, а Верига посмотрел на смущенного Каленика и захохотал:

— Э, брат, бабы уже на пятки наступают! Что с тобой сталось?

— Станется волей-неволей, когда над тобой пан — и суд и расправа. Хочет — карает, хочет — милует. Да еще хорошо, если сам, а то и рендарь его. Мой хутор у них как бельмо на глазу... А что здесь будет? Ты начал что-то говорить?

— Я начал, а доскажут королята. Вот завтра слетятся сюда и гетманы и разная шляхта.

— Спаси нас, матерь божия, не выгонят ли с хутора? — всплеснула руками хозяйка.

Верига глубоко вздохнул.

— Ежели бы только с хутора! Не зря ведь говорят: не дом покупай, а соседа!

На следующий день, с самого утра, на Маслов Став начала съезжаться казацкая старшина. Лошади были густо покрыты изморозью, от нее белели смушковые шапки, усы и ресницы казаков, только щеки горели огнем да сверкали глаза, словно льдинки при луне.

Всадники останавливались возле усадьбы Каленика. Старшина, отряхнув снег, шла в дом, а казаки грелись во дворе, кто как умел. Скоро в комнату набилось полно людей. Дивчата смотрели на них из соседней клетушки сквозь щели в дверях.

— Этого я знаю, — сказала Ярина, когда в комнату ступил казак с большими умными глазами на овальном лице. Он шел не спеша, здоровался степенно, говорил рассудительно. — Это войсковой писарь, пан Хмельницкий. И второго знаю. То есаул Джалалий Филон. Он когда-то приезжал к отцу.

Красивого, стройного казака старшина встретила возгласами:

— Здоров будь, пан Богун!.. Это ты угостил пана Щенковского?

— Выдумки!..

— Что-то обленилась твоя сабля!

— Видно, по тебе скучает, пане Пешта!

— Что так? Неужто ляхи тебе по сердцу пришлись?

— Чья бы корова мычала, а чья бы молчала.

Есаул Пешта удивленно поднял выщипанные брови, но губы невольно скривились в виноватую улыбку.

— Ласковое теля...

— Смотри, смотри! — вскрикнула Яринка. — Кто это?

В комнату, низко пригнувшись, вошел еще один старшина в черной кирее [Кирея – бурка с капюшоном]. Выпрямившись, он едва не достал головой потолка. Покрытое рубцами лицо, горбатый нос, выступающий подбородок, острый взгляд из-под насупленных бровей и длинные усы над подвижным ртом делали его похожим на ястреба.

— Челом вам, панове!

— Челом, пане Максим! Челом!.. — раздавалось со всех сторон. — А говорили, ты на Сечь подался.

— На Сечи тоже стали вроде нас.

— Ишь ты, неужели все такие тихие? — спросил Пешта.

— Некогда им сердцу волю давать — в паны лезут.

— Вот чертяка!.. Да разве пан что — у бога теля съел?

— Ежели б одного, а то двух сразу, да еще кричит — мало!

Лицо Максима от тепла раскраснелось, а глаза горели, как дубовые угли. Старшина смотрела на него с уважением. Он, должно быть, услышал шорох в клетушке и посмотрел на дверь. Ярина на какое-то мгновение встретилась с ним взглядом и почувствовала, как горячая волна обожгла все ее тело. Стало и страшно почему-то и томно.

— Ты его знаешь, Текля?

Текля отрицательно покачала головой.

— Не знаю. Он глазами будто говорит. Ой, даже страшно!

Под мисником [Мисник – настенный шкаф или полка для посуды] у порога сидели двое. Их обоих Текля знала: костлявый, длиннолицый, с хриплым голосом был богатый казак из Корсуня — Захарко Драч, а лысый, одутловатый, с сонными глазами — белоцерковский есаул Макитра. Он был хорошо известен далеко вокруг, так как если сам не судился с казаками из-за земли, то его судили за насильничества. Увидев Максима, есаул наклонился к Драчу и тихонько сказал:

— Тебе тоже говорили, пане Захарко?

— О чем?

— Чтобы после собраться...

— Слышал. Только было успокоилось немного... и опять голову подставлять? Пусть бы еще нас касалось. Это все Кривонос баламутит!

— Ох, добираются и до нас. Хоть ты и уроджоный [Уроджоный – родившийся благородным, родовитый], а раз не римокатолик, так уже и с хамами тебя можно равнять...

— Да нет, это больше пугают. Мы ведь не раз доказали верность короне.

— Вот услышишь у пруда.

— Побей вас сила божья, дышать нечем, — крикнул Богун, — надымили! Вот там, вижу, скачет кто-то от урочища, выходите!

Старшина начала выходить во двор. Последним поднялся есаул Макитра, а за ним уже шел хозяин дома, чтобы закрыть дверь.

— Хорошие у тебя меха, хлоп! — сказал есаул, обводя комнату сонными глазами.

— Двух бобров и одну лису закапканил, — отвечал Добрыдень.

— Так положи их мне в сани.

— Что вы, пане есаул...

— Не дотянешься? Сейчас гайдука пришлю.

— Может, пан возьмет заячьи, а эти у меня дочери на приданое.

— Моя дочь тоже любит меха. Давай, давай!.. — И бросил вдогонку Драчу: — Жена моя столько разного добра припасла — на троих бы хватило, но приказала не возвращаться без меха. Когда еще та свадьба будет...

Во дворе уже было полно казаков. По улице тянулся обоз с артиллерией, с ядрами и котлами. Над лошадьми облаком поднимался пар, снег под ногами звонко скрипел, а прозрачный воздух сверкал искристыми снежинками. Старый казак в плохонькой кирее набрал полную горсть рассыпчатого снега и стал тереть им уши.

— Говорил, «не противься, человече», когда Ярема Вишневецкий хотел обкорнать тебе уши, вот и не было бы теперь с ними мороки, — крикнул всадник, останавливая коня. — Челом, пане Покута!

Казак посмотрел на всадника потускневшими глазами и прошамкал беззубым ртом:

— Челом, пане сотник! Так что ж, паны-ляхи хотят нас прикончить?..

— Вот вам и привилей [Привилей - привилегии]. Сам король давал обещание! Да обманул!

— Сказал пан: «кожух дам...»

— А тебе, Покута, кожух не повредил бы... А церемония, слышь, тут будет или где?

— Рейтары [Рейтары – конные наёмные немецкие войска], видал, поскакали в долину.

— Ишь, дьявольское семя, а я-то думал, что под Голтвой под корень их всех вырубили!

Казаки все прибывали, и гомон стоял уже как на ярмарке. Наконец прискакал всадник с белым султаном на шапке. Казаки снова сели на коней и на рысях спустились в долину. Следом потянулся обоз, наполняя морозный воздух визгом полозьев.

Проехав около версты, казаки увидели впереди всадников, мчавшихся им навстречу. Заметив казаков, те остановились. Впереди, как сабля дамасской стали, сверкал пруд. Казаки соскочили с коней и, подравнявшись, пошли дальше пешим строем.

Всадники ожидали их по ту сторону пруда. На белом коне сидел багроволицый воевода брацлавский, гетман польный [Гетман польный — в Речи Посполитой — заместитель командующего армией Польского королевства — гетмана великого коронного. В мирное время великий гетман обычно находился при дворе, занимался административными вопросами и осуществлял стратегическое руководство, а польный гетман находился «в поле», руководил малыми операциями, охраной границ] Николай Потоцкий, справа от него — пучеглазый Самуил Лащ-Тучапский, стражник коронный, и подстольничий киевский Людвиг Олизар, а слева ежились от холода белобрысый воеводич брацлавский Стефан Потоцкий и поручик Стефан Чарнецкий. Позади них были еще комиссары, посланные именем короля, чтобы выполнить постановление Речи Посполитой о войске Запорожском. В некотором отдалении выстроились ряды рейтаров и драгун.

Когда казаки приблизились, гетман польный подал им знак подойти к нему. Он пытался заставить свои окоченевшие губы приветливо улыбнуться, но по привычке посмотрел на казаков косо, по-волчьи, и высокомерно пробормотал под нос несколько слов, на которые казаки молча кивнули головами. Потом, задевая чужие стремена, вперед выехал худой и длинный писарь. В руках он держал лист бумаги и, окинув взглядом казаков, начал читать. Это была новая ординация [Ординация – определение прав и обязанностей] войска Запорожского реестрового, находящегося на службе у Речи Посполитой [Речь Посполитая – старинное название Польского государства].

Казацкая старшина знала уже о постановлении сейма, но то, что сейчас читал писарь, ошеломило — что обухом по голове.

«Мы упраздняем на вечные времена все льготы, выгоды, право на суд и избрание старшины, какими они пользовались в награждение за услуги, оказанные нашим предкам и каковых они ныне лишаются за бунт... Мы постановляем, чтобы все те, кому судьба сохранила жизнь, были обращены в хлопов...»

Казак Верига слушал, корытцем приставив к отрезанному уху ладонь, и удивленными глазами обводил присутствующих.