Читаем Клинок без ржавчины онлайн бесплатно

Константин Александрович ЛОРДКИПАНИДЗЕ родился в 1905 году в селении Диди-Джихаиши Кутаисского уезда. Он учился в классической гимназии, а в 1924 году окончил Кутаисский гуманитарный техникум. Вскоре Лордкипанидзе переезжает в Тбилиси и в этом же году начинается его литературная деятельность. Первое стихотворение Константина Лордкипанидзе было опубликовано в 1924 году в тбилисской комсомольской газете «Спартак». Вскоре молодой писатель начинает пробовать свои силы в прозе. Герои его повести «На набережной» (1925) и романа «Мох» (1927) — первые комсомольцы, борющиеся за построение новой социалистической Грузии.

Полна обаяния Гаянэ — героиня повести «Девушка из Заречья» (повесть эта под на-званием «Артачальские рыбаки» впервые публиковалась в журнале «Дружба народов» в 1974 году). В этой повести автор рассказывает о времени, предшествующем становлению Советской власти в Грузии. Гаянэ — служанка в доме товарища министра торговли во время меньшевистского правительства в Грузии. После многих злоключений она бежит от своих хозяев. Как и все, что выходит из-под пера Константина Лордкипанидзе, повесть написана лирично, мягко, зримо и иронично на тех страницах, которые относятся к жизнеописанию товарища министра и его единомышленников.

В последующие годы издаются несколько сборников его стихов: «Улыбка», «После первого», «Новое», томик избранных стихотворений. Но писатель не перестает работать и над прозой. Свидетельство этому вышедшие в то же время книги рассказов: «К новой жизни», «Первая мать», «Нет третьего пути» и первая книга романа «Долой кукурузную республику». К этому же периоду относится его повесть (в большой мере автобиографическая) — «Мой первый комсомолец».

В 1935 году Константин Александрович Лордкипанидзе едет делегатом в Москву на первый съезд советских писателей. По предложению А. М. Горького, в союзные республики нашей страны тогда были направлены писательские бригады. К. А. Лордкипанидзе с другими грузинскими писателями отправляется в Белоруссию. В результате этой поездки появился цикл рассказов «Бессмертие».

«В 30-х годах, — говорит автор, — мне довелось побывать в Полесье — в краю лесов и озер. Там я провел два месяца в семье колхозника-рыбака. Хозяин мой, Петрусь Гнедка, оказался старым партизаном… Гнедка вспоминал восемнадцатый год, вспоминал своих отважных земляков… В эти вечера и сложились мои белорусские рассказы». Это рассказы о гражданской войне в Полесье, о тех духовных переменах, которые произошли в героях повествования.

Немало прошел писатель фронтовых дорог и умеет говорить о войне правдиво и мужественно. До самой победы он работает специальным корреспондентом в военных газетах. Эта интенсивная и многообразная работа определила впоследствии силу и жизненность повести «Клинок без ржавчины», цикла рассказов «Смерть еще подождет». В этих произведениях Константин Лордкипанидзе подчас достигает подлинно драматических высот. Он рисует характеры во всей их сложности и человеческом благородстве. Таковы Ладо Вашаломидзе и русская девушка Мария, чьи судьбы так трагически сплелись и оборвались на жестоких путях войны, таков старый рыбак Василий Жига, пошедший на смерть, чтобы спасти товарища, «если такая смерть смертью зовется», — как справедливо заключает автор.

«Пусть кинжал будет деревянным, было б сердце железное», — такими словами автор предварил этот рассказ, но относится это ко всем произведениям Константина Лордкипанидзе о войне.

В 1949 году был опубликован роман К. Лордкипанидзе «Заря Колхиды». Роман этот — художественная летопись преобразования крестьянской жизни в Грузии в советское время.

Константин Лордкипанидзе выполнил крайне трудную задачу. Он показал длительный и сложный, часто болезненный процесс изменения психологии единоличного крестьянина и превращение его в колхозника.

В «Заре Колхиды» каждый эпизод привлекает точностью рисунка, живой выразительностью, неповторимыми картинами природы. Писатель впитал в себя все соки народной речи с ее образностью, юмором, богатством оттенков.

Писатель показывает, как новые социальные условия дают возможность полностью выявить гуманное начало в человеческой личности, как человек становится Человеком. Это горьковская тема, и не случайно в одном из лучших своих произведений — «Горийской повести» (1940), в котором с такой ясностью раскрывается тема гуманизма, автор рисует образ молодого Горького.

В шестидесятых годах К. Лордкипанидзе начал публикацию романа «Волшебный камень» — о жизни ширакских колхозников в предвоенное и послевоенное время. Это роман в повестях, некоторые из них предлагаются вниманию читателей в этой книге. А повесть «Цоги» рассказывает о тех временах, когда ширакские колхозники еще не были колхозниками и жили высоко в горах, она как бы предваряет дальнейшие события, о которых повествуется в цикле «Волшебный камень».

Константин Лордкипанидзе — лауреат Государственной премии Грузинской ССР имени Шота Руставели, Всесоюзной литературной премии имени Александра Фадеева. За литературную и общественную деятельность и заслуги в годы войны К. А. Лордкипанидзе награжден орденом Ленина, тремя орденами Трудового Красного Знамени, орденом «Знак Почета», двумя орденами Красной Звезды.

Напишите несколько слов о себе, ну что вам стоит, — сказал мне редактор, когда я принес в издательство книгу новых рассказов.

— Попробую, — обещал я, не подозревая, как оказывается, трудно писать о самом себе.

А трудно вот почему.

Во-первых, в нескольких словах ничего не скажешь, все время будет казаться, что самое важное, самое интересное в твоей жизни ты все же упустил, оставив за строкой.

А во-вторых — ни в одной области искусства художник так не похож на свое создание, как писатель на свою книгу. По моему глубокому убеждению происходит это потому, что сила слова неисчерпаема и неизмерима; у слова намного больше граней и оттенков, чем, скажем, на палитре живописца или в музыкальной фразе. Конечно, каждый правдивый писатель, создавая биографию своего поколения, рисуя облик своего времени, тем самым рисует в какой-то мере и самого себя, пишет историю своей жизни. Но ни в какой специально написанной биографии писатель не представлен перед читателем таким живым, настоящим, как в своих романах, повестях, стихах, хотя чаще всего он ходит по страницам этих книг незримо и неслышно, словно невидимка…

Мне сейчас шестьдесят четыре года, и, как вы сами понимаете, за это время мне не однажды пришлось писать автобиографию. Писать по разным поводам: когда поступал на работу, когда призывали в армию, когда представляли к награде, когда выдвигали мою кандидатуру на выборах в местный Совет…

Пока человек жив, кому-то все время будут нужны его анкета и автобиография.

И мне, как сыну своего века, не удалось избежать этой участи. Сколько раз я перечислял на бумаге даты своей жизни — год рождения 1905, кончил Кутаисскую классическую гимназию, первое стихотворение написал в 1924 году, оно было посвящено безвременно погибшему вожаку грузинского комсомола Борису Дзнеладзе, а в январе 1942 года добровольцем ушел в действующую армию и попал прямо в Керчь.

Испишу, бывало, такими датами полторы-две странички — вот и готова затребованная автобиография. Не знаю, всегда ли читали это мое сочинение, но твердо знаю — в канцелярские архивы оно попадало неизбежно. Словом, руку себе я набил в этом деле… Что же сейчас мешает моему перу разгуляться по бумаге? Ведь на этот раз свою биографию я пишу не для ведомственных надобностей, а для читателей моих книг, с которыми я обязан разговаривать не на языке анкеты, а так, как разговаривают между собой люди, у которых есть что сказать друг другу… Все, что писатель адресует читателям, будь то роман из жизни нашего крестьянства или страничка личных воспоминаний, должно открыть им что-то новое, помочь проникнуть в нелегкий мир художника. А такую работу в один присест, как думал мой быстрый редактор, не сделаешь…

И еще вот о чем я хочу сказать: начиная с зеленой юности я живу, как солдат в окопе. А в окопе чаще всего приходится смотреть только вперед, и у меня пока не было времени оглянуться, подумать о прожитом, окинуть умудренным взглядом пройденные пути-дороги.

Да и то надо учесть, что жизнь в окопе имеет, как я сейчас понял, не только свои преимущества, но, к сожалению, и некоторые минусы. Солдат из окопа не все видит и не всегда знает, что происходит за пределами обозримого. Может, это в какой-то мере и помешало художникам моего поколения разобраться во всей сложности мира сего. Я не говорю это за всех, может, кто и думает, что разобрался, — я говорю только за себя: нет, не разобрался до конца. Я еще солдат в окопе.

Говорят, писателем рождаются. Иногда, мне кажется, что это правда. А иногда кажется: когда ты молод — ты один из богов, ибо ты участвуешь в сотворении мира, и видения той прекрасной поры никогда не увядают в твоем сердце, и гибнут они только вместе с тобой. Это не значит, конечно, что в твоем первоначальном видении ничего не изменяется с течением времени — любознательность человека не имеет предела, а душа человека, как безграничный океан, к ней устремляются и капля утренней росы, и малый безымянный ручеек, и великий Енисей… Но впечатления юности, как первая любовь, — они не забываются, и не будет наказания страшнее, если судьба лишит тебя памяти о них: они всегда с тобой в твоем трудном походе, они не позволят тебе заснуть на коротком привале, они не позволят тебе предаться самодовольному покою в часы успеха, они вольют в твое сердце новые силы в минуты слабости и отчаяния, они зорко следят за твоим оружием, чтобы оно не покрылось ржавчиной, они спасут тебя от зазнайства и не позволят тебе помыслить, что ты уже на том берегу, где венчают лавровыми венками.

Строгий и беспристрастный судья — завтрашний день — сам решит, кому быть на том берегу, кому остаться на этом. А пока ты должен терпеливо трудиться на этом берегу той великой и нескончаемой реки, имя которой Время.

Когда я вспоминаю о молодых своих годах, то раньше всех возникает в памяти моей первый комсомолец Бичоиа Пурцхванидзе, человек с чистым сердцем рыцаря, встречи и беседы с которым еще в далеких двадцатых годах дали направление всей моей жизни. И, конечно, свой автобиографический рассказ я не могу не начать с воспоминаний о нем.

В каждом городе есть свои любимые и нелюбимые месяцы года. Мы, кутаисцы, например, не любим март. И не без основания: никакой месяц не приводит в наш город столько серых, скучных дождей, и в ни какое время года не бывает на немощеных наших улицах столько жидкой грязи, глубокие мартовские лужи иногда по неделям не просыхают, и находчивые уличные мальчишки предлагают щеголеватым великовозрастным гимназистам напрокат надежные, осиновые ходули, — иначе на другую сторону не переберешься. Плата же за такую услугу известная: щепотка табака или несколько серных спичек.

Обычно ветер в Кутаиси, как и в других порядочных городах дует с какого-то одного определенного румба, но в марте он будто с цепи срывается, — и никак не угадаешь, с какой стороны он сейчас на тебя налетит. Только ты к нему спиной повернулся, а он уже перебежал тебе дорогу и пригоршнями кидает в лицо грязные холодные брызги, мокрые обрывки избирательных воззваний и грозных комендантских приказов. Нам, мужикам, еще ничего, но бедным девушкам двух рук не хватает, чтобы удержать подолы своих платьев.

В такую погоду над Горой — это давнее название нашего заречного района — с утра до вечера низко стоят тяжелые, черные тучи, и от них на землю падает такой сумрак, что только по часам можно определить, какое сейчас время дня: раннее утро или, допустим, полдень. А часы на нашей улице имел только один человек — кондуктор пассажирского поезда Бахва Дондуа. Это были большие чугунные часы — они у него лежали в левом нагрудном кармане форменной тужурки, и потому тот карман свисал у Дондуа до самого живота, будто в нем лежал большой булыжник. Но кондуктор не каждый день бывал дома, и мы из-за этого проклятого марта с его черными тучами и поганым ветром нередко опаздывали в школу, не зная, какое нынче время на нашей Горе. Да и не только мы — старые опытные петухи терялись в марте и кричали всегда невпопад. В марте на них положиться никак нельзя было. Бывали дни, когда с утра до вечера стояла вот такая серая муть и только по голодному желудку мы догадывались, что время все-таки течет… Вот в один из таких мартовских дней 1921 года кутаисские меньшевики бежали из города. Они пытались прихватить с собой все, что можно было вывезти. На провиантских складах города, на товарной станции Кутаиси накопилось много всякого добра, свезенного со всей Восточной Грузии: сахар, рис, мука, рулоны сукна и шерсти, военное обмундирование и обувь… А в подвалах городского банка хранилась доставленная из столицы государственная казна — золото, серебро и драгоценные камни.

В первые дни марта меньшевистские гвардейцы еще не очень торопились с вывозом всего этого имущества из Кутаиси — они пока надеялись, что наступающую Красную Армию удастся задержать на Сурамском перевале.

Но вскоре стало известно, что большевистские отряды, идущие с северо-запада, прорвались на Сухумском фронте, заняли станцию Квалони и вот-вот отрежут дорогу на Батуми. Вот тогда и забегали гвардейцы… Первым делом они стали сколачивать обозы. Все, что имело колеса — все арбы, дрожки, линейки и даже ручные тачки, — подлежало мобилизации. А мы на Горе пока ничего не знали и спокойно отправились с братом на кирпичный завод, Там мы доверху нагрузили арбу кирпичом и по крутому каменистому спуску, с трудом удерживая взмокших быков, выехали к Красному мосту.

Уже полгода я и мой брат Валико работали на кирпичном заводике Ермиле Цкепладзе. По утрам мы, как и прежде, ходили в гимназию, хотя в то смутное время никто особенно не заботился о нашей учебе — учителям было не до этого, а нам тем более. Иногда по целым неделям мы не слышали голоса учителей. Порой, прямо с утра, а чаще после обеда и до самого вечера, мы возили воду на Ермилевский заводик или же развозили кирпичи заказчикам. Если же для арбы дела не было, Ермиле ставил нас к обжигательной печи. Мы таскали уже готовый кирпич наверх, по шатким скользким лестницам. За тысячу кирпичей Ермиле давал полмиллиона рублей — по тем временам деньги немалые. На них можно было купить поджаренную на каком-то вонючем масле кукурузную лепешку, конечно, если найдешь, где она продается. Работа, как говорится, для акробатов и канатоходцев, но нам, мальчикам, выросшим на берегах Риони ловкости и смелости не надо было занимать на стороне. И мы самозабвенно состязались друг с другом — вверх и вниз, и снова вверх с дюжиной прижатых к животу кирпичей. Мы не давали кирпичу остывать — будешь ждать, пока он остынет, перехватят у тебя работу…