Читаем Клеймо оборотня онлайн бесплатно

Начну с того, что эта книга — прежде всего роман ужасов, и, как в большинстве моих романов ужасов, в ней присутствуют элементы фантазии на исторические темы. Об этом, собственно, я и собираюсь сказать в предисловии. Но если вас интересуют только ужасы и совсем не интересуют исторические отступления — вы можете безо всякого ущерба для себя сразу переходить к основному повествованию.

Я полагаю, что читатель знаком с широко известной абсурдной теорией о превосходстве арийской расы, теорией, которую так серьезно восприняли Гитлер и его сторонники-нацисты. Я не буду подробно останавливаться на этой идее или доказывать ее нелепость. Но не все читатели, наверное, знают о том, что в далеком прошлом действительно существовал народ, который называли арийским. Именно этот народ своими военными походами и завоеваниями заложил основы цивилизации дорической Греции, ведийской Индии и древней Персии. («Иран», несомненно, происходит от «Ариан», «арийский»). Об арийцах известно очень мало, хотя очевидно, что современные языковые группы, составляющие индоевропейскую семью языков, на которых говорят от Португалии до Бангладеш, восходят к древнему арийскому языку.

Некоторым читателям, возможно, будет небезынтересно узнать, что свастика — это древний арийский символ (именно поэтому им и воспользовались нацисты). Изображения свастики до сих пор сохранились на стенах храмов в Индии и некоторых других странах, где исповедуют буддизм. В тех уголках «арийского» мира (хочу подчеркнуть — в правильном значении этого слова), которых не коснулась тень нацизма, свастика не имеет того зловещего значения, каковым наделяет ее большая часть человечества.

В этих культурах она была и остается просто религиозным символом. То, что в этой книге основным и не особенно приятным персонажем я вывел лютеранского священника, может заставить читателей предположить, что я по какой-то причине неуважительно отношусь к лютеранству. Это не так. Во-первых, я сам принадлежу к лютеранской церкви (хотя я и не ортодоксальный лютеранин). Во-вторых, по сюжету мне требовался женатый священник, и я счел лютеранство не хуже и не лучше других вероисповеданий для этой цели.

Эпоха, в которую жил пророк Заратустра, до сих пор остается предметом разногласий среди ученых. Предполагаемые временные рамки варьируются от 700 года до нашей эры до 400 года до нашей эры. Поэтому и приведенная в романе версия того исторического периода является спорной. Даже в наши дни многие упорно продолжают верить в идею высших и низших рас. Я бы не хотел переводить бумагу и чернила, оспаривая это абсурдное измышление. Я просто напомню читателю, что некоторые также верят в то, что дух Элвиса Пресли вершит их судьбы, что Чарльз Мэнсон был подставлен ФБР, а пирамиды в Гизе — это посадочные маяки, построенные разумными ящерицами с Альфы Центавра.

Она взяла старую железную плошку и отлила туда немного похлебки. Старик, наблюдавший за ней, спросил:

— Это для Бласко?

Она кивнула. Старик покачал головой:

— Он должен сам приходить за едой, мать. Разве ты у него в услужении?

Она метнула на него быстрый сердитый взгляд.

— Может, ты хочешь сторожить Калди, пока Бласко ест?

Старик не ответил.

— Ты помнишь, что сегодня за ночь и какой теперь час?

И опять ответа не последовало.

— Нет, думаю, что нет, — пробормотала она и повторила:

— Скажи Ларе, чтобы накормила людей.

Обеими руками держа дымящуюся миску, старуха медленно шла мимо трейлеров и озябших, измученных, голодных людей. Пламя двух больших костров разгоняло мрак надвигающейся ночи, однако из освещенного пространства старуха ступила под сень стремительно темнеющего леса, окружавшего табор со всех сторон. Она шла по грязной дороге, вполне проходимой для автомобилей и все же достаточно узкой, чтобы внушить опасение каждому, кто не ищет в лесу укрытия, подобно цыганам. Давным-давно поблекли некогда яркие цвета на ее длинной шерстяной юбке, а вместе с ними и румянец на щеках, и сейчас она была похожа на серую тень, пробирающуюся через лес. Где-то совсем близко она услышала лязганье цепей и повернулась на звук.

— Бласко, — позвала она. — Где вы?

— Мы здесь, мать, ответил голос.

Она прищурила старые подслеповатые глаза, всматриваясь в сгущающуюся тьму. Разглядев, наконец, она неодобрительно заворчала. Человек, которого она называла Бласко, вытирал, несмотря на пронизывающий холод, пот с морщинистого лба. В руках у него были тяжелые цепи и, распутывая их, он сказал:

— Привет, мать.

Рядом с Бласко, спокойно сложив руки на груди и безучастно глядя в пустоту перед собой, стоял другой, более молодой мужчина. Старуха знала, что Бласко собирается связать цепями этого человека и что тот спокойно ожидает пленения. Из кармана грязных брюк Бласко торчало несколько веточек, усыпанных цветами.

— Ты припозднился сегодня, — с упреком сказала она. — Солнце почти зашло.

— Знаю, мать, — ответил Бласко. — Но время еще есть. Тебе нечего бояться.

— Я и не боюсь. Только не его! — бросила она в сторону другого человека с выражением глубочайшего презрения, которого, впрочем, она не ощущала. — Если я и боюсь, то только за тебя, не за себя. Я, слава Богу, пожила.

Бласко улыбнулся:

— И еще поживешь, мать. Иногда мне кажется, что ты бессмертна.

В ответ на его мягкую улыбку она рассмеялась пронзительным каркающим смехом, который, казалось, с силой вырывался из ее беззубого рта.

— Я прожила столько лет, что давно потеряла им счет. А бессмертия мне не нужно.

Она шагнула вперед и злобно усмехнулась в лицо второму мужчине:

— Ну что, дружище Калди? Так ли уж хорошо бессмертие, как о нем думают?

Он не ответил. Казалось, он вовсе не слышал ее слов. Бласко взглянул на старуху с едва зачетным неодобрением.

— Пожалуйста, мать, оставь его.

Старуха поняла, что ей нужно уходить. Она собиралась сказать на прощание что-нибудь язвительное, когда вдруг темноту в стороне табора разорвали выстрелы и вслед за ними — крики, полные боли и страха, одновременно с резкими командами и громким хохотом.

Старуха не бежала, а, казалось, летела через лес, туда, к своему народу, как будто ее отсутствие было связано с происходящим в таборе, как будто находясь рядом, она могла уберечь и защитить. Спустя несколько секунд Бласко бросился за ней — ведь это был и его народ, и за ним, словно очнувшись, устремился тот, кого старуха называла Калди.

По мере их приближения к табору крики становились все громче, и старуха задышала тяжело, страшно, ибо поняла, что это было. Десятка два здоровых, хорошо вооруженных молодых людей окружили табор. Головы их были обриты наголо, и одеты они были в черную кожу. У одних в ушах красовались серьги, у других — скрещенные серебряные молнии на воротниках курток, но у каждого на рукаве была красная повязка — похожую старуха видела в Европе много лет назад: черная свастика в белом круге. При виде нацистской эмблемы ее смятение переросло в неприкрытый ужас. Предчувствие смертельной опасности захлестнуло ее.

Бласко, а затем и Калди подошли к ней и встали рядом. Они смотрели, как одетые в черное бандиты сгоняли цыган в круг у костра и, не давая им шевельнуться под дулами автоматов, один за другим обыскивали и поджигали трейлеры. Бласко, Калди и старуха стояли и смотрели, словно происходящее не имело к ним отношения. Но вот их заметили, и один из налетчиков, мужчина лет тридцати, по-видимому, самый старший в этой компании и явный главарь, указал на них, и всех троих, подталкивая автоматами, впихнули в круг.

Испуганные цыгане шепотом переговаривались на своем гортанном языке, когда главарь банды подошел и стал лениво, с нескрываемым презрением рассматривать толпу. Он был высок, худощав и мускулист, с жестко очерченной линией рта и орлиным носом. Его манеры и поведение выдавали в нем натуру жестокую и надменную.

— Заткните свои грязные рты! — вдруг заорал он. Не все цыгане поняли его слова, но смысл не оставлял сомнений и они настороженно примолкли. Их жалкая покорность вызвала у него удовлетворенную ухмылку.

— Вы, животные! Кто-нибудь творит по-английски?

Калди еле слышно вздохнул и ответил на необычном, несколько старомодном английском:

— Я имею некоторые познания в этом языке.

— Отлично, будешь тогда моим переводчиком, — заявил главарь тоном, не терпящим возражений. — Скажи своим, что они пойдут с нами. Так приказал руководитель Партии Белого Отечества.

Он усмехнулся, вдруг подумав, как удачно совпали инициалы названия партии с тем прозвищем, которое они сами придумали для себя — «кнуты». [1]Но в следующее мгновенье усмешка исчезла, и он продолжил:

— Скажи им, что кончилось время, когда они безнаказанно воровали и разносили заразу. Скажи, что они будут делать то, что им прикажут. Скажи, что это касается всех — женщин и мужчин, детей и взрослых, стариков и молодых.

Он умолк и выжидательно посмотрел на Калди.

— Ну давай, говори!

Калди снова вздохнул и, как-будто через силу, перевел. Цыгане испуганно загомонили, но тишина была быстро восстановлена, после того, как один из бандитов несколько раз выстрелил поверх голов пленников.

— Скажи им, что мы не собираемся отвечать ни на какие вопросы и не потерпим фокусов, — продолжал главарь. — А сейчас они пойдут с нами к машинам и…

— У них нет вопросов, и они не будут сопротивляться, — прервал его Калди, — но у них есть просьба.

Главарь нахмурился.

— Вот как? Что за просьба?

— Они хотят, чтобы вы связали меня цепями и оставили здесь.

Бандиты приглушенно засмеялись, но угрожающий взгляд предводителя остановил их. Он снова повернулся к Калди, оставив без внимания его слова.

— Раз уж ты говоришь по-английски, мне придется приказывать этим скотам через тебя. Знай, что ты отвечаешь за из поведение. Если они будут сопротивляться или еще чего, ты заплатишь за это. Ты меня понял?

Калди не ответил. Он отрешенно смотрел на главаря, и тот вдруг ощутил какое-то странное беспокойство. Он ожидал встретить или страх, принижающий человека, или отчаянное сопротивление, но этот цыган оставался спокойным, равнодушно приемля свою судьбу. Казалось, он скучал.

Пообещав себе, что заставит этого ублюдка пожалеть о такой наглости, главарь приказал своим людям двигаться, и они погнали толпу цыган по узкой тропе сквозь лес. Бандитам не нужны были подробные инструкции, потому что за последние несколько месяцев они основательно набили руку в захвате и транспортировке людской массы. Цыган выстроили в цепочку, сами «кнуты» шли впереди и в хвосте колонны, и человек пять контролировали пространство вдоль тропы.

Прошло полчаса, пока они добрались до пустынного в это время шоссе. Грязная проселочная дорога из леса, под сенью которого, казалось бы, так надежно укрылись цыгане вместе со своим скарбом, вывела к месту, где стояли пять больших грузовых фургонов. Когда пленники подошли ближе, они услышали тихие испуганные голоса, доносившиеся из трех ближайших фургонов и поняли, что «кнуты» в этот вечер побывали и в других местах. Два фургона были пусты, и вновь прибывших затолкали в самый последний. Четвертая машина, по всей видимости, предназначалась для самих бандитов.

Эти фургоны, перевозившие человеческий груз, ничем не отличались от десятков тысяч точно таких же машин, колесивших по дорогам Америки днем и ночью, с той лишь разницей, что эти пять грузовиков были ворованными и перекрашенными и имели поддельные номерные знаки.

Калди, Бласко и старуха замыкали колонну пленников и, когда подошла их очередь забираться в грузовик, Бласко предложил старухе помощь. Она отрицательно затрясла головой и начала что-то сердито говорить. Обернувшись, главарь крикнул Калди:

— Скажи ей, чтоб заткнулась и лезла в машину!

Калди печально улыбнулся старухе, затем посмотрел в потемневшее небо, где уже появились первые звезды.

— Она не поедет в этой машине, если в ней поеду я, — сказал он мягко. Его слова как-будто послужили сигналом для остальных цыган, которые стали выпрыгивать из фургона, несмело и вместе с тем с какой-то взволнованной решимостью.

Главарь ухмыльнулся. Жестом он приказал старухе подойти. Она заковыляла к нему, лопоча что-то на своем несуразном языке. Некоторое время он слушал ее бормотанье, затем вытащил из кобуры пистолет и выстрелил ей в голову.

При звуке выстрела цыгане замерли, в полной тишине наблюдая, как старуха повалилась на землю. Из раны брызнула кровь, сначала фонтаном высотой почти в метр, а потом потекла ровной медленной струйкой. Главарь подождал немного, чтобы цыгане хорошенько все запомнили и усвоили преподанный урок, и, холодно улыбаясь, махнул пистолетом, понуждая их снова забираться в фургон. Они медленно подчинились, Бласко и Калди последними, после чего тяжелая дверь захлопнулась и щелкнул замок.

Главарь дал команду заводить моторы, и пока его подчиненные устраивались в последнем фургоне, сам он подошел к первому и сел в кабину.

Когда машина тронулась, тяжело набирая обороты, он вытащил из кармана куртки сигарету и закурил.

— Эдди, — окликнул его молодой водитель, — а что капитан собирается делать с этими людьми?

Облака впереди расступились и дорогу осветила ослепительная полная луна.

— Не знаю, Джек, — ответил тот, — только с тех пор, как эта исследовательская или черт ее знает, какая, лаборатория открылась в прошлом году, капитан посылает грузовики десятками по всей стране собирать этих животных.

Джек кивнул, хотя мало что понял — он присоединился к партии всего пару недель назад, когда вышел из тюрьмы.

— Я даже не подозревал, что в стране столько цыган.