Читаем Клеймо дьявола онлайн бесплатно

Кровь брызнула, когда Первый сын дьявола протянул нож Второму сыну дьявола. Третий сын дьявола улыбался с остановившимся взглядом. И его кровь сейчас потечет. Она заструится в железный горшок у их ног и соединится с кровью двух других братьев. Но пока что они не будут ее пить.

Сначала следует воздать должное ритуалу. Люцифера надо ублажить, если хочешь предаться высшему наслаждению.

Транс, в котором пребывал Третий сын дьявола, избавил от ощущения боли, когда нож вонзился в его руку. Он все еще улыбался. Так весело, когда брызжет кровь. И она будет приятной на вкус. Ведь туда добавится еще и другая кровь. Скоро, очень скоро.

Первый сын дьявола снял со стены факел и высоко поднял его перед собой.

— Люцифер! — воззвал он громовым голосом. — Твои сыны здесь, чтобы преклониться пред тобой!

Он принялся вращать факелом и пустился в дикий пляс вокруг огня.

Второй и Третий сыны дьявола последовали его примеру, потому что особая связь, которая установилась между ними и Первым сыном дьявола, требовала этого.

Глухое мычание становилось все громче, вырываясь из трех глоток. Тела задвигались быстрее, маски прыгали в ритме ро́спева. Он звучал все ритмичнее. Тела следовали этому ритму. Пот ручьями струился со всех троих. В воздухе витал тяжелый дух фимиама. Наконец Первый сын дьявола завершил песнопение пронзительным гортанным криком, упал на землю и начал ревностную молитву:

Люцифер! Ослепительный!

Ты Единственный, Единственным был,

Единственным будешь!

Снизойди на нас

твоя мощь и мужская сила!

Ибо мы возлюбили тебя,

как свою жизнь!

Вовеки!

— Вовеки! — завопили Второй и Третий сыны дьявола.

Скоро, скоро четвертая кровь соединится с их кровью.

Второй и Третий сыны дьявола теперь улыбались с блестящими глазами. Потому что то, что наступит прежде, было на вкус еще приятнее, чем кровь. Они полакомятся женщиной. Они вопьются в нее своей мужской силой. И Люцифер осияет это.

Первый сын дьявола поднялся и покинул ритуальное место. Он ступал, держа перед грудью железный горшок.

— Будьте готовы! Люцифер требует свою дань! — крикнул он звучным голосом. — Будьте готовы принять в себя!

Но на том месте, где прежде лежала женщина, был лишь пустой камень. Жертва Люцифера исчезла.

Радость Второго и Третьего сынов дьявола оставалась неизменной. Они мало что понимали в происходящем.

Первый сын дьявола был единственным, кто мог оценить далеко идущие последствия этого происшествия. Он поставил горшок с кровью на землю и сорвал с себя маску. Его лицо было искажено бешенством.

— За это она сгорит! — прошипел он.

Человек, называвший себя Лапидиусом[2], стоял на коленях в своей лаборатории и подбрасывал буковые поленья в пузатую печь из красного кирпича.

— Огонь в атаноре[3] должен гореть непрерывно, — бормотал он, — непрерывно, поскольку чем больше он сравняется с вечным огнем, тем успешнее будет результат.

Он пронаблюдал, как пламя мгновенно охватило дерево. Убедившись, что поленья хорошо прогорят, он поднялся и отошел на три шага к лабораторному столу, поверхность которого была заставлена керамическими тиглями и стеклянными колбами. Придвинув к себе журнал, он открыл его и склонился над своими записями. Это были данные серии предыдущих опытов, которые он проводил днем раньше: данные о веществах, объемах жидкостей, об изменениях цвета, о температурных и временных показателях. Ему пришлось сощуриться, чтобы разобрать записи. Он долгое время читал. То, что он проделал вчера, имело смысл. Чувство удовлетворения прокатилось по нему теплой волной. И все-таки до цели еще придется потрудиться. Терпение и острота ума — вот основы алхимии. Жаль, что глаза сдают. Прискорбный факт. Ему скоро сорок, и с каждым годом глаза все больше слабеют. Особенно плохо видят вблизи. Он вздохнул, взялся за изящный перочинный ножичек и заточил гусиное перо. Окунув перо в чернильницу, он заполнил аккуратным почерком новую страницу:

Pagina 19

по-прежнему: амальгирование с целью получения золота и серебра при помощи ртути.

Variatio VII, понедельник, 11 апреля AD 1547

Он снова прищурился. Если так пойдет и дальше, придется обзавестись оптическим средством. Он снова окунул перо в чернильницу. В дверь постучали.

— В чем дело? — крикнул он не особенно вежливо.

Как правило, он был очень обходительный человек, только вот терпеть не мог, когда его отрывали от работы.

Дверь резко распахнулась, и на пороге появилась Марта, его служанка. Она была крепкой бабенкой двадцати семи лет, с румяными щеками, голубыми глазами и хорошо подвешенным языком.

— Хозяин, знам, вы не больно жалуете, как вам помехи делают, дак я не больно-то и хотела. Токо там начальник стражи, чёй-то у него спешно.

— И что ему от меня нужно? — Лапидиус посыпал песком лист.

— В этой, как ее, камере пыток женщина, они там ее мурыжат, дак она скопытилась, вот они дальше и не могут.

Лапидиус не намеревался лишать себя покоя.

— То, что здесь, в Кирхроде, применяют пытки, довольно гадко. Но я не имею к этому никакого отношения. Это в компетенции городского медикуса. У него есть допуск к этой практике, в отличие от меня.

Лапидиус снова склонился над описанием опыта, но Марта не отставала:

— Дак начальник стражи говорит, медикус-та заболел.

— Хорошо, есть еще цирюльник. Пусть он поможет женщине.

— Дак цирюльник говорит, рука на привязи. Со вчерась. Повредил, бедолага. Потому начальник-та стражи и туточки.

Лапидиус нахмурился, но предался своей судьбе. Видно, она так распорядилась, что не сидеть ему сегодня в тишине и покое за экспериментаторским столом.

— Потерявшая сознание находится в камере пыток, говоришь?

— Дак да, в подвале ратуши, а вам бы поспешать надость.

— Ладно.

Теперь, когда его все равно оторвали от работы, Лапидиус действовал быстро. Он распрямился в свой полный высокий рост и приказал:

— Скажи начальнику стражи, пусть идет. Я следом.

— Да, хозяин, щас, о Боже, Боже! Ну и переполох! — Марта так резво развернулась в дверях, что ее накрахмаленный чепец задел за косяк.

Лапидиус ненадолго призадумался. Врачом он не был, так что у него не было ни инструментов, ни медикаментов, которые он мог бы взять с собой. Только знание некоторых приемов терапии, которые он благоприобрел раньше. В конце концов он взял тигель и смешал в нем соль аммиака с гашеной известью, добавил пару капель летучего масла лаванды и широким шагом покинул лабораторию.

Судья Райнхард Мекель нетерпеливо барабанил пальцами по столу. С шестью заседателями он сидел в подвалах ратуши, и настроение его было не из лучших. Причиной тому была белокурая девушка, которая на его глазах упала в обморок в тисках для пальцев. Фрея Зеклер звали ее. И она была ведьмой. Но, если уж по правде, она так упрямо все отрицала, что не оставалось ничего другого, как подвергнуть ее пыткам, по соглашению с городским советом, конечно.

Пальцы Мекеля нервно отбивали барабанную дробь. Он надеялся, что подозреваемая не умерла. Это повлекло бы за собой еще больше вопросов и допросов, чем обычная процедура пыток. Он надеялся, что недавно поселившийся в городе бюргер, о котором говорили, что он разбирается в медицине, наконец прибудет.

Словно для того, чтобы разогнать его мрачные мысли, в этот момент отворилась тяжелая дубовая дверь, и на пороге появился высокий поджарый человек. Мекель окинул его оценивающим взглядом.

Ему было известно, что новоприезжий был учен, образован и посвятил себя науке. К тому же очень богат. Это ему поведал бургомистр Штальманн на последнем заседании городского совета. Примерно с полгода он проживал в Кирхроде как свободный горожанин, точнее на Бёттгергассе в красивом фахверковом[4] доме в три этажа, который приобрел сразу по прибытии.

Мекель удивился. Человек располагал внушительным состоянием, а его черный плащ видал и лучшие времена. То же касалось и шелковой шапочки на голове, штанов, ботинок и льняной рубашки с кружевами. Наверное, как и многие ученые, он больше занимался своей наукой, чем внешним видом. Мекель вгляделся пристальнее. Лицо безбородое, узкое, с крупным носом и серьезно глядящими глазами. Сеточка морщинок у уголков глаз свидетельствовала о том, что он умел и посмеяться. По возрасту ему могло быть сорок или больше. Но что-то в этом лице было необычно. Мекель отбил еще одну дробь по столу и тут понял: человек был вообще безволосый; у него не было не только бороды, но и бровей, и ресниц.

— Благодарю, что вы быстро прибыли, — он поднялся. — Ваше имя э…

— Лапидиус, господин судья. Лудольф Лапидиус.

Мекель помедлил.

— Откровенно говоря, я не знаю, как к вам обращаться. Мне известно, что вы ученый, но я не знаю вашего звания.

По лицу Лапидиуса пробежала улыбка.

— Ну, господин судья, я просто исследователь. Тот, кто хочет постичь суть вещей. Иные называют меня алхимиком, я же считаю себя скорее универсальным ученым. Что ж, пусть будет, как оно есть: я получил академическую степень магистра.

— Хорошо, господин магистр, — кивнул Мекель. — Дробь его пальцев замерла. — К вашим качествам ученого-универсала относится, несомненно, то, что вы изучали и медицину?

— Совершенно верно.

— Прекрасно. Честно признаться, у меня камень с души свалился. Не могли бы вы позаботиться об этой девушке, объявленной ведьмой?

— Конечно.

Лапидиус уже подошел к потерявшей сознание. Тиски для пальцев тем временем ослабили. Он посмотрел на размозженные кровоточащие ногти и с трудом подавил приступ тошноты. Не то чтобы он не переносил вид крови, напротив. В жизни ему приходилось лечить немало травм, и гораздо худших, чем эти, но к ранам, полученным при пытках, он не привыкнет до конца своих дней. Он взял девушку за запястье, чтобы прощупать пульс. Пульс был, но слабый. Затем Лапидиус поднял веки несчастной. Закатившиеся глаза подтверждали, что она находится в глубоком обмороке. Он вынул принесенный с собой тигель и поднес щепотку содержимого под нос молодой женщины. Ничего не произошло. Лапидиус проделывал это снова и снова, но обморок был настолько глубоким, что даже резкий запах соли не мог с ним справиться. Он огляделся.

— Мне нужна табуретка или скамеечка. Если господа будут столь любезны…

Пока ходили за табуретом, у него была возможность всмотреться в бледное лицо женщины. С неожиданным удивлением он отметил про себя, что она была красоты необычайной. Маленький прямой нос, выразительный рот, правильные черты. Длинные белокурые волосы заплетены в толстые косы. С уверенностью можно было сказать, что ей нет еще и двадцати. Единственное, что портило общее впечатление, были крошечные зарубцевавшиеся гнойнички на безупречной коже.

Лапидиус отвлекся от созерцания и вернулся к своим обязанностям. Он велел перевернуть девушку на спину и поднял ее ноги на принесенную табуретку, чтобы кровь отлила от них.

Но и это не возымело действия. Лапидиусу претило следующее мероприятие, но делать было нечего. Он велел принести ведро воды и выплеснул ее в лицо женщине. Наконец-то помогло. Фрея[5] Зеклер пришла в себя. Она отфыркалась, чихнула и потрясла головой. Но, похоже, вместе с сознанием вернулась и боль, потому что она застонала и спрятала руки в подмышках. Гримаса боли исказила ее прекрасные черты.

Мекель обратился к Лапидиусу:

— Премного вам благодарен, магистр. Позволено ли мне будет просить вас присутствовать при дальнейших пытках, на случай если повторится такая же неприятность?

Лапидиус кивнул, хоть у него не было никакой охоты присутствовать при истязаниях. Он сел на табурет, где прежде покоились ноги девушки.

Мекель приказал палачу:

— Гунтхарт, помоги обвиняемой встать. Так, Фрея Зеклер, надеюсь, ты избавишь нас от дальнейших усилий. Признаю, ты показала себя храбрецом. А теперь сознайся, что ты состоишь в связи с Люцифером, как следует из показаний свидетелей, и покайся. Ради своей бессмертной души, чтобы, когда будешь гореть на костре, она не попала в ад.

При последних словах судьи Лапидиусу показалось, что он заметил в его глазах похотливый блеск, но уверен не был. Но, прежде чем он успел как следует обдумать эту мысль, обвиняемая ответила:

— Не в чем мне сознаваться. Это так же верно, как то, что я стою здесь. И то, что никакая я не ведьма.

Пальцы Мекеля принялись заново отбивать дробь.

— Это мы уже слышали, Фрея Зеклер! — в его тоне послышалось раздражение. — Ты ведьма. У нас есть показания свидетелей. Сознайся, и твои муки кончены! Говорю тебе в последний раз: суд может применить и другие пытки. Тиски для пальцев — это только начало. Поверь мне, боль от них тебе покажется лаской, когда мы посадим тебя в кресло с шипами.

— Я не ведьма!

— Все поначалу так говорят, но пока что никто не продержался в своем упорстве до конца пыток.

— Я не ведьма! Я не ведьма! Я не ведьма! Как вбить это в вашу башку, черт подери! — Фрея Зеклер упрямо выпятила подбородок.

В первый момент Мекель опешил. А потом резво вскочил.

— Она оскорбила достоинство суда! — закричал он. — И она произнесла проклятие! Господа судебные заседатели слышали это! Она богохульствовала!

Судебные заседатели, столь же безупречные в своей репутации, как и уверенные в собственной правоте бюргеры, возмущенно зароптали. Они склонились друг к другу головами и шушукались. Тем временем указующий перст Мекеля нацелился на писаря, худосочного человечка, сидевшего в сторонке за пультом:

— Вы занесли это в протокол, господин секретарь? Да? Хорошо! Все высказывания обвиняемой должны быть точнейшим образом запротоколированы, все, что доказывает, что она ведьма, просто все!

Лапидиус хотел было вмешаться, но судья уже вопил снова:

— Фрея Зеклер, мы не намерены и дальше терпеть твои строптивые выходки! Наше терпение кончилось! Метка дьявола на твоем теле обличит тебя как демоницу!

Этого Лапидиус уже не мог вынести.

— Простите, господин судья, — сказал он как можно более спокойным тоном. — Вы в самом деле собираетесь раздеть обвиняемую? Сквернословие еще не делает женщину ведьмой. A stigma maleficarum может быть простым родимым пятном.

Учтивая манера речи Лапидиуса достигла своей цели. Мекель попытался поумерить свой пыл.