Читаем Хроника Беловодья (СИ) онлайн бесплатно

Валька Деркачев, новый начальник конной разведки сводного Железнопролетарского полка, по беличьи ловко прыгая с ветки на ветку, поднялся на ель, особняком стоящую у края песчаного, словно обрубленного топором, бугра и замер, прижавшись лбом к теплой смолистой коре и обхватив ствол руками.

Налетел ветер, дерево качнулось, заскрипев, как тележное колесо, в лесу колыбельно зашумели листья и зеленоватые тени закружились вокруг усталой головы. Валька закрыл глаза и уснул. Во сне он не увидел ничего нового, все так же шли пропыленные колонны пехоты, стучали копыта и ветряки на холмах махали крыльями.

— Ну, чего там? Уснул? — закричали снизу. Валька встряхнулся, оседлал ветку поудобней и, достав из поцарапанного футляра половинку артиллерийского бинокля, поднес окуляр к правому глазу. Скорее для очистки совести, все было ясно и без бинокля, за откосом тянулась на версту некошеная луговина с уже пожелтевшей травой, волнами ложащейся под порывами южного ветра, а за нею темнела стена леса, над которой золотой искоркой поблескивал церковный крест. Людей, ни гражданских, ни военных не наблюдалось. Можно было спускаться. Повезло то, что ремешок кобуры зацепился за сучок, Валька замешкался и заметил краем глаза движение в стороне дальнего леса. Он опять приложился к окуляру, и сердце екнуло, приближенная оптикой, между стволов густо валила пехота, а на проселок одна за другой выезжали крытые брезентом фуры, обтекая их, кавалерия, сабель двести, шагом двинулась через луговину. — Ого. — сказал Валька и, обдирая о сучья синее сукно австрийского офицерского мундира, полез вниз.

— Чисто обезьяна, — сказал седоусый, морщинистый Малашенко. — то прыгает, то скачет.

— Надо было ему тебя послать, скакать и прыгать. — сидящий по-турецки рыжий боец, перекусил нитку и на вытянутых руках выставил перед собой полотняную куртку, проверяя ее на просвет. — скакать и прыгать.

— Гы, — Малашенко сплюнул. — я б, товарищ, ускакал куда подальше, и упрыгал куда повыше.

— Понимаю, — ответил рыжий боец. — Печка, Симбирская губерния, все дела.

— Печка, вестимо. — протянул Малашенко, поднимаясь навстречу подходившему, отряхивая на ходу с колен и груди древесную труху, Вальке — Ну, видать чего?

— Видать всего чего только душеньке угодно. Пошли, покажу. — ответил Валька и по-свойски взял его под руку. — Прошу не отказать мне в любезности прогуляться со мной до вон той промоины.

Раздвинув ветки шиповника, стеной стоящего по краю бугра, Малашенко попросил бинокль и долго чертыхался, крутя стертое до голого железа колесико настройки. Наконец приноровился и затих.

— Что скажешь? — нетерпеливо спросил Валька.

— Регулярная часть, — пробормотал Малашенко — полторы-две тысячи штыков, не новобранцы. Артиллерии не видать, может, еще из лесу не выехали. Кавалерии усиленный эскадрон или малость того поболе. Дирекцию держат прямо на нас. Тикать пора. А то на наших клячах далеко не уйдем.

— Днем раньше, днем позже. — сказал кто-то за спиной.

— День как год. — не оборачиваясь бросил Валька. — Уходим.

Цепочка всадников спустилась с холма и растворилась в березовом перелеске.

Почерневшие от времени и вросшие в землю избы деревни Пичугино, где временно располагался штаб полка, встретили разведчиков безмолвием.

— А где все? — удивился рыжий боец, снимая с плеча драгунку. Остальные последовали его примеру.

— Остановиться бы. — сказал Малашенко. — Да вперед послать. Не нравится мне это.

— Поздно…. Поехали.

Усталые лошади, которым передалась нерешительность всадников, еле брели, осторожно опуская копыта в пыль, толстым ковром покрывавшую главную и единственную улицу деревни, и их приходилось постоянно понукать…

Улица шла на подъем, уже показался ржавый крест над шатром бревенчатой церквушки, когда где-то впереди раздались визгливые звуки скрипки.

— Митинг, что ли? — удивился Валька.

Малашенко выматерился. — Самое время.

Между тем подъем кончился, глазам разведчиков открылась площадь перед церковью, с одной стороны которой стояло крытое железом одноэтажное здание школы, построенное незадолго перед войной из белого камня, а с другой — жалось родовое кладбище князей Беломлинских, чей род пресекся добрую сотню лет назад. Деревенские им почти не пользовались, предпочитая свое, исконное, на высоком берегу Млинки. Так что, единственными соседями княжеской фамилии по вечному покою были десять бойцов залетного продотряда, а так же уездный продкомиссар товарищ Герштейн, попавшиеся год назад за околицей Пичугино в засаду, устроенную повстанцами матерого эсера Володьки Повольского-Овода, местного учителя, в аккурат за два дня до того, как пулеметы броневиков Особого Экспедиционного Отряда Северной Коммуны, снятого, ради такого дела, на станции Незванка с эшелона, идущего на Востфронт, не рассеяли на ближних подступах к станции повстанческие толпы.

Валька поднял руку. — Стой.

Похоже было, что все население деревни собралось на площади, мужики и бабы стояли кольцом, внимательно за чем-то наблюдая, но за чем именно, понять было невозможно. Валька хотел было достать бинокль, но устыдился и скомандовал двигаться не торопясь.

Малашенко, неодобрительно качая головой, ехал рядом.

— Я так думаю, цыгане музыку играют — обгоняя его, весело сказал рыжий боец. — Вон что-то красненькое мелькает.

— Назад, Сашка — цыкнул Малашенко — Будет тебе красненькое.

Казалось, что разведчиков никто не замечает, но когда до толпы оставалось шагов двадцать, сквозь нее пробился военный нездешнего, почти ангельского вида, на лацкане его расстегнутого френча была приколота белая роза, и хотя, судя по красноте улыбающегося потного лица, он был изрядно пьян, ноги его, обутые в крепкие английские ботинки с аккуратными обмотками, ступали твердо. Алая пилотка, на манер тех, что Малашенко видел еще на германском фронте, под Ригой, на буйных головах военных авиаторов, была украшена венком из чахлых ромашек. И только направленный в грудь Вальки ствол гочкиса, с заправленной в него и перекинутой через руку лентой, портил вид.

— Здорово, земляк. — радостно крикнул Малашенко. — А не служил ли ты в Фанагорийском полку, году, эдак, в четырнадцатом?

Все так же улыбаясь, солдат помотал головой. Валька, тоскливо наблюдая за капустницей, присевшей на пулеметный ствол, подумал, что Малашенко был прав.

Черные раскосые глаза внимательно ощупали Валькину фигуру, задержавшись на расстегнутой кобуре, от которой сейчас было мало толку. Затем взгляд поднялся выше и уперся в красную звездочку на околыше фуражки. Ствол пулемета медленно опустился. Солдат улыбнулся еще шире и, положив пулемет на плечо, махнул рукой, приглашая, повернулся кругом и пошел в толпу, расступавшуюся перед ним.

Сидевший рядом с Валькой долговязый, жилистый боец в, лопнувшем на спине и подмышками, черном пиджаке, выплюнул, догоревший до губ, окурок и, упершись в луку седла, приподнялся, собираясь спешиться.

— Куда? — удивленно посмотрел на него Валька — Сидеть. — и, толкнув лошадиный бок каблуком, въехал в толпу. Остальные, по двое в ряд, последовали за ним.

На них мельком оборачивались, теснились, уступая дорогу, с тем, что бы тут же вернуться к созерцанию происходящего внутри людского кольца, там, где бешено пиликали скрипки и ухал барабан.

Заметив лисий треух кузнеца Гаврилова, Валька перегнулся через конскую гриву и деликатно постучал кончиком полусогнутого пальца по рыжей маковке. Гаврилов поднял лицо и слегка смущенно, словно застигнутый за чем-то предосудительным, ухмыльнулся.

— Что празднуем? — крикнул Валька.

Гаврилов задумчиво поскреб ногтем обожженную по краям русую бороду и прокричал в ответ — Вроде того, что свадьба у нас тут.

— А чего так неуверенно, дядя?

— Так люди вроде того, что не русские.

— Говорю ж, цыгане. — снова встрял рыжий Сашка.

Гаврилов обиделся. — Сами вы цыгане. А у нас — мадьяры. — и отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

Столы, устроенные из брошенных на козлы полуторадюймовых досок, были уставлены бутылями с мутным самогоном и блюдами с закуской, соколиный глаз Малашенко сразу засек зверя, давно невиданного в здешних местах, поросенка жаренного, и его ладонь легла на пояс, там, где была привязана бутылочная граната.

Среди темноволосых солдат, чокающихся друг с другом железными кружками, затесалось и несколько деревенских, в том числе местный батюшка, кривоплечий отец Трифон, по ошибке расстрелянный год назад летучим отрядом по борьбе с внутренней контрреволюцией имени братьев Гракх, вместе с лавочниками братьями Нефедовыми, мельником Самаркиным и тремя подозрительными, отказавшимися назвать свои имена. Ошибка вскорости выяснилась. Отец Трифон, поднятый мужиками из расстрельного оврага, отделался перебитой ключицей и сквозным ранением в мякоть ноги, но стал подозрителен Советской власти, не полагавшейся теперь на его полное сочувствие.

Были здесь и женщины, причем двое из них — явно городские. Но сказать, которая из них невеста и где, кстати, ее жених, было затруднительно. Валька сперва решил, что невеста — угрюмая барышня в пенсне, но, вовремя определив в ней инструктора щигровского наробраза, передумал, так как доподлинно знал, что та не любит никого, кроме поэта Пушкина.

Еще один пулемет, станковый максим, обнаружился в черной лакированной пролетке на резиновом ходу, со ступицами колес, выкрашенными, как у паровоза, в красный цвет. Кроме пулемета в пролетке находился, поставленный на ребро, большой барабан, при котором состоял маленький лысый мальчик в наглухо застегнутой сиреневой косоворотке, с недетской силой и проворством орудовавший колотушками. А рядом на земле стояли скрипачи, молодой и старый, оба в армейском обмундировании. Но, если молодой, рослый, белобрысый парень с розовым неподвижным лицом, стоял как столб, то старый, низенький, тощий, весь какой-то расхристанный, с полуседыми лохмами, падающими из-под австрийской каскетки на засаленный воротник, ни минуты не оставался на месте, двигаясь вокруг напарника быстрыми, короткими шажками. Он то наклонялся вперед, так что, казалось, вот-вот сунется носом в вытоптанную траву, прожигая прощальным взглядом млеющих баб, то откидывался назад, под таким градусом, что казалось еще чуть и, хлопнувшись затылком об каменистый грунт, он испустит наконец дух, представляя собой, короче, тот тип музыканта, который более всего любезен неизбалованной публике, что называется — виртуоза.

Несколько мадьяр, увлеченные печальной и стремительной музыкой, размахивая саблями, плясали на узкой полоске свободного места, еще остававшегося между зрителями и пирующими. Танец их, как показалось Вальке, состоял в основном из прыжков и хлопанья ладонями по голенищам, при этом еще надо было как можно сильней стучать об землю каблуками. Удивительней всего было то, что они до сих пор не поотрубали друг другу уши.

За две недели постоя в Пичугино, Валька составил мнение о его обитателях, как о людях суровых, и теперь не узнавал их. Деревенские, подбадривали танцоров выкриками и выражали жестами всяческое расположение, хотя присоединяться к ним все же не торопились. Только инвалид империалистической войны Семушкин, продувная бестия, стоял со своим немецким аккордеоном, как бы на ничейной земле, и, склонив голову на плечо, неторопливо перебирал лады, внимательно вслушиваясь в чужую музыку.

Как будто молния ударила в сырую землю, за пролеткой полыхнуло, но гром не грянул, вместо него, словно рожденный из холодного пламени магниевой вспышки, возник добрый молодец в канотье и долгополом дождевике, перехваченном солдатским ремнем с медной бляхой. Он медленно брел, попыхивая цыгаркой, засунув руки глубоко в карманы, скользя взглядом стылых, светло-серых глаз поверх голов. За ним, навьюченный фотокамерой со штативом, поспешал, улыбаясь неизвестно чему, босой подросток допризывного возраста, одетый в гимназическую форму.

— Товарищ, — крикнул Малашенко — а где же жених с невестой?

— Следом идут. — крикнул в ответ подросток и несколько раз мотнул острым подбородком, указывая примерное направление.

Они шли следом.

Русоволосая девица в белом платье, красивей которой невыспавшийся Валька с ходу не мог вообразить, плыла лебедушкой рядом с кавалеристом богатырского телосложения, словно сошедшим с плаката Все на борьбу с Деникиным. Он был примерно на голову выше и раза в полтора шире в плечах, чем следовало для спокойствия души стороннего наблюдателя, и обмундирован с иголочки в отутюженные галифе ядовито-зеленого цвета и белый офицерский китель. Начищенные до зеркального блеска хромовые сапоги со шпорами и баранья папаха на кудрявой голове, перечеркнутая наискосок красной лентой, довершали наряд. За ним чертя колесиком по пыльной траве волочился длинный палаш в ножнах, отделанных серебром, а у бедра висела деревянная коробка маузера. На груди же поблескивал, словно удостоверяя подлинность картины, впечатанный в розетку из алого шелка, орден Красного Знамени, редкая, очень редкая вещь в войсках. В дивизии такой же был только у начштаба Войцеховского, человека легендарной храбрости. Ходили разговоры, что за июньские бои были представлены к награждению еще несколько человек, но они своих орденов еще не получили и неизвестно было когда получат, и получат ли вообще. Связи со штабом армии уж две недели как не было.

Но, так или иначе, жених был хоть куда.

Ну, — подумал Валька — мне с ним на кулачках не драться. — И удивившись глупости своей мысли, тряхнул головой, приводя мир в нормальную диспозицию.

Музыка смолкла, танцующие остановились, и стал слышен горячий шепот Малашенко, повествовавшего о том, что мадьяры эти, иначе говоря, венгры, везде умеют устроиться, как у Христа за пазухой. Да вот хотя бы под Перемышлем, в пятнадцатом году, чего только у них в окопах не было. И зеркала, и пальма в кадке, и граммофон.

Он бы еще много чего рассказал, но тут пришла пора спешиться, жених, не дойдя трех шагов, остановился и, кинув ладонь к папахе, представился — Командир интернационального эскадрона в составе армии Советской Венгерской республики, временно прикомандированного для оказания братской помощи русскому пролетариату, Иштван Сабо. Честь имею.

— Банзай. — буркнул Малашенко.