Читаем Хозяин Океана онлайн бесплатно

Уже четвертые сутки бушевал шторм, и конца ненастью не предвиделось. Великий Закатный океан был разгневан, и стада волн, покорные воле неистового ветра, брели туда, куда велел им нерадивый пастух. Тяжелое свинцовое небо без малейшего просвета нависло над таким же свинцовым морем. Тучи наслаивались друг на друга, сталкивались, боролись подобно волнам под ними, и солнечные лучи не в силах были пробиться сквозь нагромождения движущихся мрачных глыб. День превращался в непрерывные сумерки, длившиеся от восхода да заката, ночь же была подобна погружению в угольную яму, плотно закрытую сверху.

Ветер с полудня и восхода, установившийся на третьи сутки, гнал парусник на полночь и закат, в самые пустынные воды океана, где на многие сотни лиг не было ни клочка суши, только непроницаемые туманы. Тучи то и дело разражались густым ливнем, в остальное же время беспрерывно моросил мелкий, нудный и холодный дождь.

Никто не знал, где они находятся, ибо с тех пор, как корабль, покинув Кордаву, взял курс на Мессантию, земля пропала из вида и более не показывалась.

Впрочем, сказать «корабль» было бы неверно, поелику не одно судно, но целая флотилия отплыла из столицы Зингары в Аргос в тот злосчастный день.

Солнце светило ярко, играя лучами, и веселые блики прыгали по лазурным мелким волнам ласкового моря. Ветер дул с материка и хоть не был попутным, позволял обойтись ветрилом, не прибегая к помощи весел.

Но спустя час, как берег исчез за полуночным овидом,[1] ветер переменился и задул с заката, с каждым мгновением свежея. Оттуда стремительно надвигалась черная сплошная облачность. Близился шквал. Такое не являлось редкостью для здешних вод, и никто не мог предположить, что чистое небо утра было всего лишь узкой полоской, разделявшей идущие друг навстречу другу бури. Ту, что пришла первой — от заката, с океана, и ту, что прилетела позже, с полудня и восхода, от черных побережий.

Схватка двух штормов превратила гостеприимную блестящую гладь в кипящий котел, где серые чудища с гривами седой пены, разевая пасти глубиной в восемнадцать локтей, вздымались потом выше мачт, набрасываясь на других таких же чудищ, сталкиваясь с ними и тут же с шипением обрушиваясь, каждый миг грозя опрокинуть или разбить хрупкое творение человеческих рук и разума — корабль.

Воздух пропитался солеными брызгами, которые, смешиваясь с каплями нескончаемого дождя, образовали тяжелый сырой туман. Дышать в этом тумане было трудно. Одежда, намокнув раз, уже не высыхала, а на волосы, казалось, налипла паутина — так влажен был воздух.

Не стоит и говорить, что корабли в мгновение ока были разметаны, как осенние листья, и кормчие потеряли друг друга из вида. Каждый теперь должен был спасаться сам.

К исходу второго дня стало ясно, что буря, шедшая с полуденного восхода, возобладала. В небесах, судя по поведению облаков, сражение стихий еще продолжалось, но над поверхностью вод правил бал ураганный юго-восточный ветер. Как безумный наездник на скачках погоняет своих лошадей, так и этот ветер гнал вперед горы соленой воды, стремясь затопить весь мир. И порой казалось, это и вправду случилось, и этот корабль — все, что осталось еще под небесами не поглощенного пока морем.

Паруса убрали со всей возможною поспешностью, да так и не случилось еще благоприятного момента, чтобы можно было хоть ненадолго поднять на мачте кусок материи размером хотя бы с простыню — даже платок был бы разорван в куски и унесен в мгновение ока.

Неоднократно судно находилось на волосок от крушения, и лишь мастерство кормчего и счастливая случайность не позволяли океану взять свою очередную жертву. Не однажды волна перехлестывала через борт и с шипением тысячи разъяренных змей заливала верхнюю палубу, и после этого шпигаты долго не могли сбросить лишнюю воду обратно.

Крепкий неф, звавшийся «Полночная звезда», сработанный из дубовых досок, скрипел каждым соединением и звенел каждой частью стоячего такелажа, но даже такой напор слепой стихии не мог разбить судно. Другое дело, что при не слишком хорошей остойчивости неф все еще не был перевернут кверху килем. Еще бы, ведь надстройка кормы возвышалась над водой на четырнадцать локтей, а осадка не превышала одиннадцати, и это при обводах кормы весьма далеких от канонов стройности. Конечно, бездушным волнам было все равно, похож корабль на молоденькую туранскую танцовщицу или на упитанную гандерскую лавочницу, но маневренность нефа оставляла желать много лучшего.

Шатры и палатки с помоста над верхней палубой, а также все их содержимое еще убирали под палубу, как вихрь уже налетел. Все, что по небрежности или за нехваткой времени было оставлено под открытым небом, ураган сорвал и унес безвозвратно вместе с самим помостом. Самым впечатляющим зрелищем была резная кровать герцогини Алоизии Кордавской, сработанная из орехового дерева, с гусиной периной, балдахином и шелковым бельем, плывущая в четырех лигах к полудню от нефа в бескрайние и неизведанные просторы. Хозяйка наблюдала за беглянкой со слезами на глазах, пока ее не упросили сойти вниз, так как шторм шутить не любит. Кровать стоила тысячи золотых.

Океан предстал во всем своем величии, и тут в полной мере можно было осознать, чья власть в этом мире действительно имеет право зваться властью: кичливых временщиков — людских монархов или бессмертных стихий, волей коих рушатся горы и воздвигаются со дна морского острова. Теперь ветру и волнам ничего не стоило утопить в пучине аквилонский и зингарский королевские дворы.

Мало кто осмеливался в эти дни подняться на верхнюю палубу, начисто выметенную ветром и вымытую волной и дождями. Люди, многие из которых не привыкли не то что к низкой и душной главной палубе, а вообще к морским путешествиям, жестоко страдали от качки и неизбежных неприятных запахов, от плесени и сырости корабельного чрева.

Работа моряков превратилась в пытку. После первого же дня добрая треть экипажа слегла с сильнейшим жаром. На оставшихся в строю выпала полуторная нагрузка, ведь почти никто из пассажиров не мог прийти к ним на помощь.

Капитан — бывший барахский пират Гонзало — простаивал за штурвалом до полусуток, после чего опорожнял бутыль вина, закусывал огромным ломтем солонины с хлебом и валился без чувств, yступая место помощнику, Гвидо из Лекко, личному шкиперу аргосского посла в Кордаве. Когда выбивался из сил и он — обычно это случалось к полуночи — к штурвалу вставал тот, кого не страшили ни разгневанный океан, ни беззвездная темнота, ни демоны ветра и вод, ни ночные кошмары, ни морские суеверия. В самую трудную вахту — «собаку» — и часть следующей за ней, до самого рассвета, «Полночной звездой» управлял человек, исходивший всю Хайборию и несколько лет проведший на Закатном океане, самый знаменитый разбойник и самый могущественный монарх, многократно осужденный на смерть и благословленный на царствование самим Эпимитриусом — король Аквилонии Конан Киммериец.

Он слишком дорожил жизнью, чтобы доверять ее кому-либо, и потому именно эти часы у руля безраздельно принадлежали ему.

На четвертый день еще больше похолодало, чудовищный шторм, пришедший с северо-востока утратил мощь, и ко всеобщей радости, с заката потянул свежий, но не ураганный ветер, нагнавший настоящего густого тумана, а не смеси из брызг и дождя. Наконец-то смогли поднять паруса, и «Полночная звезда» взяла курс на восход, туда, где лежал материк.

Дабы не расстраивать прежде времени пассажиров, кроме этой новости более ничего не было им объявлено. Но те, кто кое-что понимал в мореходстве и лоции Хайбории, знали, к каким землям приведет их курс фордевинд: их ждут или изобилующие шхерами и рифами суровые скалы

Ванахейма, или лесистые, низкие и неприютные берега пиктской пущи. А пристать к берегу было необходимо: запасы пресной воды даже на таком внушительном судне — длина по килю составляла сто локтей — подходили к концу.

Этот год выдался для Хайбории мирным, и у монархов Заката нашлось время, чтобы заняться наконец океаном.

Зингара и Аргос крепко держали морские коммуникации, и флоты Шема и Стигии не могли конкурировать с их парусными армадами, но барахские пираты распоясались, как никогда. А еще Аквилония, обретя спокойствие под управлением короля-киммерийца, вдруг дала знать о своих интересах на водных путях.

Торговля с полуднем была выгодна, путь морем виделся дешевле, быстрее и безопаснее сухопутного через слишком независимый Шем и враждебный Коф, новый монарх прекрасно понимал, что такое Закатный океан, и Лев заявлял свои права, пусть Аквилония и не имела выхода к морю.

Как ни горды и спесивы были властители Зингары, как ни скупы аргосские градоначальники, но разговаривать с Тарантией им пришлось. Сосед на полночной границе был слишком силен и шутить не любил. С виду Тарантия хотела не столь уж многого: снижения пошлин, возможности иметь собственный флот, неприкосновенности своих купцов и кораблей. Взамен обещалась военная помощь и всяческие льготы в торговле для зингарских и аргосских купцов на всех сухопутных путях, куда простиралось влияние Тарантии.

На первый взгляд все выходило законно и справедливо, и Зингаре с Аргосом нечего было жаловаться на судьбу: могущественный сосед предлагал решить миром то, что мог просто взять силой, а сил у Аквилонии при нынешнем ее единстве вполне хватило бы.

На деле же выполнить условия Тарантии означало следующее: аквилонские гарнизоны в морских и речных портах Аргоса и Зингары, поток дешевых аквилонских и транзитных через Аквилонию товаров — от хлеба до пушнины и от вина до соли и железа — на полуденном торговом пути, которые будут возить аквилонские же купцы, коих теперь и пальцем тронуть нельзя. А за этим следовало вытеснение с рынка товаров аргосских и зингарских, не отличающихся ни столь широким выбором, ни дешевизной. Кроме того, множество купцов-перекупщиков разом лишались своего хлеба, а моряков, грузчиков, ремесленников и охранников — работы.

И еще одно: на Закатном океане появлялась новая держава. Пусть аквилонцы не были морским народом, но богатое королевство могло позволить себе нанять на службу сколько угодно опытных зингарцев и аргосцев и даже барахских пиратов, а это уж и вовсе не было на руку ни Кордаве, ни Мессантии.

И последнее, что было самым неприятным, хотя и не било по карману. Договор неизбежно должен был стать трехсторонним, что означало необходимость договора между Аргосом и Зингарой. Такое представлялось горячечным бредом, невозможным, немыслимым, противоестественным еще три зимы назад, но цвета времени менялись. Пуантен изначально, возможно, и сам не рассчитав последствий, возвел на престол в Тарантии человека, привыкшего побеждать.

Воспитателями Конана были непогода, кулак и меч, но он научился у них многому, по крайней мере, гораздо большему, чем иных учат уют, шелк и стилос. Разумеется, он не стал покорной фигурой в чужой игре. Рады были такому обстоятельству в Пуантене, Боссонии и Гандерланде или сожалели втайне о содеянном, но поворачивать было поздно. Конан Киммериец не только умел держать в руках власть — он для многих успел стать другом и вернул прежнюю цену этому слову, медленно, но верно становившемуся «варварским» понятием.

Как бы то ни было, Аквилония стала сильнее. Конан заставил всех не только говорить о себе, но и считаться с собой. За короля стояли пуантенское рыцарство, тарантийская знать, гандерландские бароны и боссонское приграничье. По слухам, Пелиас, величайший маг стран Заката — тоже симпатизировал новому монарху. Не имели ничего против короля купцы, его поддерживали военные, кроме того, на время была замирена беспокойная граница по Черной реке.

Оставаться в проигравших не желал никто. Не желали этого и Зингара с Аргосом. Игру в достоинство и независимость можно было вести луну-другую, может быть и год, но не более. Аквилония настаивала на союзе, Пуантен договорился с Аргосом, Зингара утешилась тем, что Аргосу придется хуже, если он будет вынужден считаться и с Тарантией, и с Кордавой, чем не считаться ни с кем.

И вот, с большими торжествами, шумом и помпой в Кордаву прибыл король Конан со свитой, послами, военачальниками, советниками и депутациями от купеческих гильдий. Туда же явились и послы от Аргоса, не обошлось и без митрианского духовенства, и в их присутствии первый договор между Зингарой и Аквилонией был заключен. Все напыщенно поздравляли друг друга, лицемерно уверяли в святости договора и кисло улыбались, но все касалось тех, кто что-то смыслил в политической ситуации. Для всех прочих придворных, баронов и в особенности для прекрасных дам прибытие великого посольства стало не более чем очередным грандиозным балом, ярмаркой женихов и невест и смотром наград, титулов и нарядов. В завершение церемонии цвет кордавского и тарантийского дворов в сопровождении представителей нескольких знатнейших семейств Мессантии, бывших при сем свидетелями и заложниками, погрузился на корабли и поутру, после буйной ночи с балом и маскарадом, отплыл в Аргос по Закатному океану, кой вскоре должен был узнать о том, что отныне становится личным водоемом тройственного морского союза.

Но то ли океан не изволил мириться с такой участью, то ли он восхотел вступить в договорные отношения на правах четвертой равноправной ной стороны, и подпись, поставленная им при помощи хвоста гигантской бури, оказалась столь витиеватой и длинной, что и конца не видать. Завершение этого так приятно начавшегося плавания представлялось туманным.

Опасаться приходилось не только враждебных берегов. В конце концов, близ побережья при желании можно было найти необитаемый островок с парой чахлых сосенок и маленьким родничком. Однако барахские пираты никаких договоров заключать не собирались, и законы для них писаны не были. На нефе меж тем боеспособных вооруженных воинов было не так много. Один пиратский корабль, а то и два, могли быть, конечно, отбиты, но против эскадры тихоходному и неповоротливому судну было не устоять. Конечно, в холодные воды пираты заходили редко, их корабли курсировали вдоль побережий Зингары, Аргоса, Шема и Стигии, но урагану-то ведь было все равно! И если королевский неф забросило в эти негостеприимные широты, то и пиратские корабли могли быть с легкостью отнесены сюда же.